Это было так неожиданно, что Ремус совершенно растерялся. И хуже того, больное сознание шепнуло «Валери» и всё внутри сладко заныло...

Он поспешно отлепился.

Мэри уставилась на него, а он — на неё.

— Ох, Ремус, я... — она резко отодвинулась.

— Слушай, я не... всё в...

— Мерлин, как же глупо! — Мэри закрыла лицо руками и Ремус перепугался.

— Да нет, не глупо! Мне понравилось, правда...

— Я ужасный человек, — теперь она уже плакала. — Прости меня, Ремус, — она вытерла нос рукавом и Ремус тут же полез за платком. — Мне не следовало... это ужасно глупо и подло...— и она с такой острой тоской посмотрела на Джеймса, который в этот момент открыл для Лили портретный проем, что даже Ремусу стало больно.

— Брось, это ерунда, — Ремус ласково погладил её по руке, а уже в следующий миг Мэри проливала слезы у него на плече.

— Я х-хотела, чтобы он рев-ревновал! — причитала она. — А ему нап-плевать! А т-ты... ты такой д-добрый, а я...я ужасная, ужасная... теперь и ты со мной разговаривать не будешь, да? Не будешь ведь?

— Может быть и не буду, если ты все время будешь реветь. Всё хорошо, Эм, честное слово, — говорил Ремус, гладя её по спине, а сам про себя думал: вот тебе и привязанность, Люпин. И Валери, и Мэри ты нужен исключительно в качестве носового платка. Ну что же... бывает и хуже.

В одиннадцать Мэри, проикавшись и прорыдавшись, отправилась спать, а Ремус натянул мантию, прицепил значок и отправился на ночной обход школы. Живоглот, мурлыкнув, спрыгнул с кресла и потрусил следом. Когда Ремус пошел к выходу, кот тоже подбежал к портрету и величественно взмахнул хвостом. Ремус вежливо придержал для него портретный проем и уже потом вышел сам.

По коридору они шли вместе. Пока Ремус рассылал по комнатам надутых третьекурсников и выгонял из темных уголков парочки, котенок охотился на мышей.

В целом Ремусу нравилось быть старостой, но такие вот дежурства он просто ненавидел — многие ученики, особенно старшекурсники, не воспринимали его всерьез, когда он делал им замечания. Особо злостных нарушителей (Уоррингтон и Розье обкурились тентакулы и приставали к младшекурсникам в коридоре), приходилось записывать на специальный пергамент, который каждое утро отправлялся к Дамблдору. Это было не очень приятно, но уж лучше так, чем потом выслушивать, что какой-нибудь Эйвери поиздевался над каким-нибудь ребенком в каком-нибудь туалете.

Время от времени, чтобы скрасить скуку, Ремус заводил философские беседы с Живоглотом. Кот был прекрасным собеседником, не перебивал и всегда смотрел так, словно всерьез намеревался ответить, но каждый раз в этот момент где-нибудь шуршала мышь и у кота находились вещи поважнее скучных людских делишек.

А Ремус снова погружался в свои мысли.

Но в последнее время они все были связаны только с одним человека.

Валери...

Мерлин, за что ему это проклятие?

Как будто одной ликантропии ему было мало?

Валери Грей превратилась в его персональное наваждение.

Когда он видел её, грудь наполнялась жгучей, перченой ревностью. Он ненавидел Валери за то, что она предала его, хотя и сама об этом не догадывалась. А когда же он её не видел, на смену ревности приходила тупая, ноющая тоска. Та самая, которая грызла его по ночам.

Обычно он всегда старался обратить на себя её внимание во время уроков, но теперь единственное, что он мог — это просто сидеть позади и конспектировать, пока её голос травил ту дыру, что в нем проделывали за ночь ревность и тоска.

Он боялся, что если посмотрит на неё, сразу выдаст себя, потому смотрел исключительно в конспект. И не видел, как учительница, привыкшая к совершенно другому Ремусу Люпину, то и дело задерживает на его пшеничной макушке внимательный взгляд.

Один раз она поймала его в коридоре. В буквальном смысле — нагнала в толпе и взяла за предплечье. Ремус чуть не умер на месте, её прикосновение было равносильно тому, как если бы его шарахнуло молнией, но Валери ничего и не заметила.

— Мне надо с тобой поговорить, Люпин, — с ходу заявила она и отвела его к окну, увитому рождественской гирляндой.

— У тебя всё в порядке? — спросила Валери, под шум и гам спешащих мимо учеников. — В последнее время ты плохо выглядишь.

Ремус потрогал свое поцарапанное лицо.

— Вам показалось, — вяло отшутился он, быстро глянув в сторону. Парни деликатно таращились на них издалека, обхватив руками сумки. У Сохатого было такое выражение, словно Ремус был праздничной ракетой, готовой вот-вот взлететь на воздух. Ремус с трудом удержался от того, чтобы показать им неприличный жест.

— Я слышала, недавно ты снова лежал в крыле, Люпин. Какие-то нелепые слухи о том, что ты пытался наложить на себя руки, — Ремус набрался мужества и посмотрел ей в глаза с необходимой толикой равнодушия и насмешки. Валери, всегда такая мрачная и серьезная Валери, впивала его лицо с самой что ни на есть искренней тревогой. Что это с ней?