– Голова, ... слышь, Голова?!
– до него никак не могли достучаться.
– Голова?! Очнись!
– он повернул голову и удивленно посмотрел на Горелого, который, нервно оглядываясь, пытался ему что-то сказать.
– Голова! Нет говорю никого! Ты слышишь!
– в его голосе слышалась самая настоящая паника.
– Все! Все куда-то пропали... Вот одни мы тут — Семка, я и ты, - слева от него стоял тот самый львовский паренек, что так рвался поговорить с женщинами. Говорю, нет больше никого.

До Динкевича, наконец-то, дошло, что случилось. Правая рука машинально коснулась оружия, словно убеждаясь, что оно не пропало вместе со всеми людьми. Он посмотрел сначала на Горелого, потом перевел взгляд на второго сечевика.

– Где все?
– его глаза налились кровью.
– Какого лешего они могли пропасть?
– его глаза обшаривали поляну, на которой они стояли.
– Почти полсотни человек... Искать!
– вдруг заорал он на них.
– Искать, сукины дети!
– он взвел затвор ППШ (любил он советский автомат за надежность и большой боекомплект) и потом схватил за шиворот одну из женщин..
– А ты, тварь, давай за мной. Шевели, шевели ногами!
– женщина на подгибающихся ногах пошла за ним.
– Сейчас вы у меня увидите, твари! Слышите меня?!
– закричал он потрясая автоматом.
– Где вы там?!
– автоматная очередь вспорола землю рядом с ногой женщины, заставив вскрикнуть от испуга.
– Вот видите? Ха-ха, Черный человек! А так?!
– бросив женщину на землю, он начал стрелять ей прямо под ноги.
– Да, я Черный человек! Я Черный человек!

Двое остальных стояли спиной к спине и смотрели по сторонам. После того, как этот странный дождь закончился они и словом не перемолвились. Лишь дикие, широко раскрытые от страха глаза шарили по лесу.

– Идите ко мне!
– орал окончательно «слетевший с катушек» Голова уже на весь лес.
– Где вы там прячетесь? Да я вас все..., - когда он в очередной раз размахнулся для удара, его нога за что-то зацепилась и он с высоты своего роста свалился в грязь.
– Тьфу!
– сплюнул попавшую в рот грязь.
– Что это еще за дерьмо?
– нога зацепилась за какой-то корень, петлей торчавший из земли.
– А ты..., - девушка с торжествующим видом смотрела за его спину.
– Ах, падла..., - он рывком попытался перевернуться на живот, но его руки все время скользили.
– Стоять! Стоять! Да... О! Нет! ».

Дико заорав, Динкевич вновь проснулся на той самой поляне. Его сердце продолжало бешено биться, с каждым новым ударом грозя вырваться из грудной клетки и залить кровью все вокруг. .

– Свят! Свят! Что это было?!
– бормотал он, пытаясь порвать тугой ворот кителя.
– Что это такое?
– ткань, наконец-то, с треском разорвалась, открывая доступ свежему воздуху.
– Хорошо..., - прошептал он, на секунду, забыв про все, кроме этого удивительного ощущения.

Сечевик даже закрыл глаза, впитывая в себя каждое мгновение этого незабываемого ощущения.

– Гляди-ка, очнулся, - вдруг, кто-то самым незатейливым образом пнул его в спину.
– Ну, паря...., - на Динкевича, перевернувшегося на спину, с добродушной улыбкой смотрел древний старичок.
– Готов?

Все остатки еще сохранившейся бравады с палицая слетели моментально. Не осталось ничего! Ни гордого вида борца с проклятым большевизмом, ни несгибаемого защитника угнетенного украинского народа, ни грозного Голову, ни осталось ничего! Казалось, бы вот он тот прекрасный момент, когда можно плюнуть в лицу ненавистному врагу, когда можно клясть его, когда можно в последний раз проявить свою силу.

– Ну, ничего, - спокойно проговорил дед, взглянув куда-то вверх.
– Отец все знает, все видит... А ты помолись, паря..., помолись. От доброй молитвы-то ничаго плохого-то не случиться. И за себя помолись, и за своих вон тоже попроси. Полегче будет!

Динкевич дернулся изо всех сил, почувствовав как его кто-то схватил за связанные руки.

– Пошли прочь, прочь от меня!
– зашипел он, когда его начали волочь.
– Оставьте меня!

– Давайте, хлопцы, и тех тоже туда, - он увидел как к нему начали подтаскивать и остальных.
– Вот, сейчас и начнем...

Из-за деревьев, которые едва выступали из темноты, начали появляться фигуры людей. Один, два, три, десять..., и еще, и еще. Через несколько минут на поляне стояло сплошное людское кольцо. Молча стояли мужики в овчинных тужурках, с мрачным видом рассматривавших связанных полицаев; десантники в маскхалатах, с любопытством следившие за каждым движением копошащегося у дуба деда; несколько деревенского вида баб, в сторону виновато отводившие глаза; с десяток ребятишек, выставивших вперед палки-ружья... Чуть впереди всех стояла та самая девушка, которую с таким остервенением хлестал по щекам Динкевич. Сейчас в ее глаза читалось настолько ничем не скрываемое торжество, что сечевику становилось жутко.

– … Гм, - одобрительно прогудел старик, посмотрев за спины валявшихся предателей.
– Братья и сестры, - стоявший впереди десантников среднего роста коренастый командир чуть дернулся, что не осталось незамеченным со стороны.
– Да, все мы с единого корня... И эти тоже!
– изогнутый конец посоха ткнулся в сторону лежавших.
– Все мы плоть от плоти нашего Отца, - многие из толпы синхронно вцепились в висевшие у них на поясах темные деревянные статуэтки и с благоговением посмотрели на возвышавшийся над ними дуб исполин.
– Здоровые или убогие, рыжие или беляки, бабы или мужики, хорошие или плохие — все мы его дети. Каждого из нас он знает и привечает! Каждый, кто попросит у него помощи, получает..., - голос старика волнами то нарастал, то спадал.
– Матрена, когда ты занедюжила, кто тебе помог?