– Да, да, ... это все и так ясно, - устало проговорил Сталин.
– Нужно вырваться к Одеру, а там нанести удар в самый центр. Все это понятно! Но нам нужно время. Ты знаешь не хуже меня, что еще недавно Красная Армия вела ожесточенные бои. Нужно хотя бы несколько спокойных и полноценных недель для перегруппировки войск. Если мы прямо сейчас попытаемся ударить тем, что у нас есть...

Берия прекрасно понял недосказанное. Тяжелые оборонительные бои конца 41-го и ряд непродуманных наступательных операций начала 42-го практически полностью выбили наиболее подготовленные и опытные части. Были катастрофические потери в тяжелом вооружении. Не хватало средних и тяжелых танков. Еще несколько месяцев назад доходило до того, что Сталину лично приходилось распределять танки по армиям и дивизиям. И вот теперь они пожинали плоды этого страшного по своим последствиям периода. В их распоряжении не было значительных армейских соединений с тяжелым вооружением, не потрепанных предыдущими боями и способных в этот самый момент выступить в качестве того бронированного кулака, который вышвырнет остатки гитлеровских войск с территории Союза.

– Товарищ Сталин, но Лес же обещал..., - начал было говорить Берия.
– Что готов перенести войну и дальше — за оке...

– Что Лес?
– тот аж изменился в лице, что в последние дни случалось с ним всякий раз, когда заходил разговор о тайном союзнике.
– Что Лес? Он что за нас будет воевать? Он за нас выиграет эту проклятую войну, которую мы чуть не просрали!? Да?!
– последнюю пару вопросов Верховный практически выкрикнул, отчего в комнату неслышно заглянул обеспокоенный Власик и моментально испарился, увидев лицо своего хозяина.
– Эту войну мы должны выиграть сами! Ты меня понял!

В этот самый момент перед его глазами стояли лицо среднего сына...

112

Огромный лесной массив северо-восточнее поселка Барановичи. Территория Белорусской АССР. 20 ноября 1942 г.

В одной из землянок, вырытых в русле давно высохшего лесного ручья, разговаривало четверо. Все были жителями нескольких окрестных сел, вынужденные уйти под защиту леса с началом немецкой оккупации.

– Поговорить треба, - начал один из них едва все вошедшие сели за дощатый стол.
– Слышал я от бойца одного, что Советы возвращаются. Немцам дали хорошо под зад, - сидевшие рядом с ним мужики довольно улыбнулись.
– Говорят, теперь все как раньше будет. Слышал об этом, Мирон?
– все повернули головы в сторону седого как лунь старика, пользовавшегося непререкаемый авторитетом у большей части жителей лесного лагеря.
– Обчество хочет знать, что делать будем?

Слухи о скором приходе Красной Армии и возвращении старых порядков гуляли по лагерю уже не первый день. Выцарапанные у партизан крохи информации о наступлении советских войск с каждой новой передачей обрастали все новыми и новыми подробностями. Вскоре почти каждый житель лесного лагеря, от сопливого пацана до убеленного сединами старца, был убежден, что всех, кто оставался в оккупации, и у кого нет специального документа о сотрудничестве с партизанами, ждет если не сибирский лагерь, то ущемление в правах точно. Зная весь этот разгул слухов и их полную несостоятельность, дед выждал несколько секунд.

– Что кум поджилки трясутся?
– посмеиваясь спросил он у задавшего вопрос.
– Эх вы... Вона какие вымахали орясины, сединой уж покрылись, а ума-то ни на грош не прибавилось!
– с укоризненной проговорил, он обведя глазам всех троих.

– А что?
– крупный мужик в потертой косоворотке смял в руках кепку.
– Гутарят же, что идут красные... С руки им врать-то?! Чай мы не цаца какая, чтобы нам врать-то... Командир ихний руками аж махал. Мол колхозы по новой станут. Теперича вообще всё собирать будут — и поросей, коз и курей. Как жить то будет, Мирон?
– он насупил брови, всем видом показывая, что уж он-то добровольно отдавать своих кур точно не собирается.

– Сколько раз тебе, дубина ты стоеросовая, говорить, что не надо всех брехунов слухать!
– дед не на шутку взъярился, сбрасывая с себя весь степенный вид.
– И людям скажи, что нечего болтать что нипопадя! Эх! Раньше, чай тоже гутарили, что в колхозы всё будут забирать! И что! Кто твоих курей заберет, Кондрат?!
– казалось еще чуть-чуть и старик, привстав, стукнет по лбу своему собеседнику.
– Помнишь, как брехали, что в колхозе все будет общее — и буренки, и лошади и... женки? Мол, всех баб в селе соберут в клубе и станут они общими. Тоже языком махали! Все вместе на полу спать будем, одним одеялом укрываться будем из одной миски хлебать будем...

С каждым новым словом Кодратий опускал голову все ниже и ниже, словно хотел спрятаться под крепкой столешницей, а его соседи, по-видимому, думавшие до этого точно также, скромно кряхтели в длинные бороды.

– А людям вот что передай-те, - успокоившись через несколько минут, проговорил он.
– Говорил я с Отцом, - Кондратий моментально вскинул голову, да остальные двое оживились.
– Все он знает. Отец сказал, что детей своих в обиду не даст. Оборонит от любой напасти, спасет от любого лихоимства... Ясно?

Те с довольным видом закивали головами.

– И еще, панове, - по старинке, на польский манер, обратился к ним Мирон.
– Отец сказал, что мы можем в свои села и не возвращаться. Говорит здесь селитесь, места много, а дальше и луга заливные... Много здесь земли нетронутой.

– А власть как же? Кто же нам даст жить по старине?
– быстро, словно боясь что его заткнут, спросил сосед Кондратия, полненький мужичок с довольно длинной и аккуратно расчесанной бородой.
– Раньше вона, чуть что, сразу тебе в лоб «кулак», «мироед», а потом все до нитки заберут... Совсем голыми по миру пустят!
– однако, судя по ухоженному виду, добротной одежде, ниток у мужика после любой напасти оставалось более чем достаточно, чтобы сшить себе не самую бедную верхнюю одежду.
– Дадут ли нам самим жить?