На улице уже светает, а она даже не прикрыла уставшие глаза. Кэйли пила, так что должна, как другие нетрезвые люди, отключиться и храпеть, почесывая пузо под майкой, но нет, её взгляд слишком напряжен. Она явно думает о чем-то важном.

Это беспокоит.

Кэйли тянет волос, отрывая его. Хмурится от боли, прикрывая один глаз. Кажется, она невольно вздрогнула, когда я шевельнулся, поднимаясь на локоть. Девушка взглянула на меня, но выражение её лица ни о чем не говорит мне. Она явно устала, вымотана.

Двигаюсь ближе, чувствуя, что сон сам ломает меня. Девушка не шевелится, пока я устраиваюсь рядом, почти с головой накрывая её одеялом. Она касается носом моих ключиц, но по-прежнему не двигается, продолжая смотреть на бедный оторванный волос.

– Спи, - практически приказываю, хмуро взглянув на неё. Кэйли глубоко вздохнула, приоткрыв рот, но ничего не сказала, удобнее устроившись. Рядом с ней всегда невыносимо жарко.

Девушка ерзает, издав звук, похожий на писк. Я вновь смотрю на неё, сильнее хмуря брови. Кэйли вспотела. Она продолжает нервно теребить локоны волос, жалостливо скуля.

– Эй, - пальцами убираю волосы с её лица. – В чем дело? – она хнычет, пряча лицо. – Тебе страшно? Или… - не могу понять. – Ты в безопасности.

Кэйли кулачками прикрывает глаза:

– Почему я?

Приподнимаюсь на локоть, пытаясь взглянуть ей в лицо. Девушка не смахивает слезы и хмурится, выражая злость:

– Почему именно я?

[petra’s memories]

– Мама не приехала, да?

Нажимаю на клавиши. Это фортепиано стоит и пылится в старом здании. Кажется, ему так одиноко, как и мне.

Отец сидит рядом. Я вижу, как он нервничает:

– Кэтрин, - откашлялся. – Мама не приедет, она…

– Опять в Голливуде? – слабо улыбаюсь. – До сих пор надеется получить роль, которая поднимет её?

– Мама оставила нас, - отец вздыхает, ведь это было очевидно. – Ты уже взрослая, должна была понять это.

Прекращаю играть, поднимая взгляд, шепча:

– Мама опять уехала?

– Да, - кивает, потирая кулак, - да, и теперь навсегда, Кэтрин.

Я не хмурюсь, но мои пальцы дрожат от напряжения.

Почему опять?

Моргаю, скрывая обиду, и сжимаю губы, отводя глаза, после чего продолжаю играть, из-за чего отец теряется.

Почему именно я?

Не знаю, что должен ответить на это.

Девушка поднимает глаза, продолжая хмуриться:

– Почему, Дилан?

Моргаю, отводя взгляд. Сглатываю, глубоко вздыхая:

– Ты считаешь себя в чем-то виноватой?

– Мама уехала, - шепчет, переворачиваясь на живот. – Папа неизвестно где, эта тварь продолжает терроризировать, за свет и воду никто не платит, денег нет, учеба в говно, жизнь…

– Кэйли, - жестко произношу её имя. Она накручивает. Делает только хуже. Девушка взглянула на меня косо, и меня передернуло. Такое выражение лица не свойственно той Кэйли, которую я знал.

А знал ли я её вообще?

Понятия не имею, каким образом могу сейчас помочь. Кэйли переворачивается на спину, смотря на меня с неким интересом:

– Не знаешь, что сказать, да?

Закатываю глаза. Она читает меня, как книгу.

– Не напрягайся. Такому, как ты, не понять, - бубнит, шмыгая носом.

Щурю глаза, прочищая горло:

– Закрой глаза и спи, Тернер.

Девушка ерзает, продолжая смотреть на меня:

– Ты… - замолкает, хмурясь.

– Чего? – тру глаза рукой.

– Хочешь поцеловать меня? – шепчет.

Кажется, мой мозг начинает обрабатывать её слова, не особо вникая в суть. Часто моргаю, чеша затылок:

– Что ты… - заикаюсь, падая головой на подушку. Девушка поворачивает голову:

– Ты целовал меня.

– Знаю, - ворчу, не желая говорить об этом.

– Это «проверки-прижималки»? – она напрягается. – Знаешь, мне не нравится, если оно так. И вообще. Это уже не прижималки.

– Да, - перебиваю, прикрывая глаза. – И не проверки.

Кэйли молчит, поворачиваясь на бок. Открываю глаза, щурясь:

– Спи, тебе нужны будут силы.

Девушка поднимает брови, интересуясь:

– Для чего?

Не могу не улыбнуться:

– Я кое-куда отвезу тебя.

Её губы растягиваются в слабую улыбку:

– Звучит заманчиво. Это свидание?