Его благородие не договорил. Безошибочно угадав настроение, златовласка спряталась за спину нового защитника.

— О, госпожа, не бойтесь! — заметил тот. — Сэр Реж так шутит.

— Простите мой солдатский юмор, госпожа, — не преминул откликнуться воин. Его взгляд явственно говорил, что «лейтенант» со всей тщательностью пытается отыскать на богине местечко, где всё-таки можно поставить пробу. И пока что не находил. — Итак, ваша светлость…

Благодетель, судя по лицу, только-только сообразил, что сотворил из-за своих желаний и каких последствий чудом избежал, и откровенно смутился, но всё же понял, что подчинённый и друг даёт ему шанс хотя бы нарисовать себе хорошую мину, раз уж игра не удалась. И нарисовать у него получилось.

— Да, сэр Реж, вы правы, — легонько кивнул он и обратился к бывшим невольникам: — Я вас освободил, а, значит, я за вас отвечаю. Если на то есть ваше желание, то с этого мгновения я ваш господин. И раз я ваш господин, то приказываю следовать за мной в мои родовые владения. Там каждому… каждой!.. найдётся занятие по душе. Я обещаю!

Теперь они не молчали. Они действительно радовались.

Дуня кисло улыбнулась. Девушка поняла, чего ей хочется. Вернуться домой!

В путешествии между мирами ничего хорошего не было.

С военным магом поговорить не удалось — когда он не был занят, что случалось крайне редко, он не понимал Дуню, а Сладкоежка, порой с удивительной точностью угадывавший мысли подопечной, не помогал. Он крутился рядом с сэром Режем. У парнишки отыскалось немало вопросов для ветерана, и тот с удовольствием на них отвечал. Похоже, бойкий и ловкий подросток ему тоже нравился.

Затем отряд сэра Л'рута, спасителя и господина, отделился от войск и отправился своей дорогой, к новому дому бывших рабов. Где-то в пути потерялся Сладкоежка. Дуня не удивилась.

А потом они прибыли в замок. Там молитвы о репе оправдали себя — девушке вручили тряпку, ведро и форменный передник.

— Чудные дела на дальних границах Империи творятся.

— Тебе-то откуда знать? — оборвала толстушку миловидная девица.

Госпожа Вруля. «Госпожа» — это, конечно, не при хозяине замка, сэре Л'руте, и не при его гостях, только — между слуг. Высокая, с мужчину, что её нисколько не уродовало, прямая как палка, изначально угловатая. Ответственная работа сгладила резкие черты и научила плавным движениям — Вруля усердным трудом, прежде всего над собой, заслужила звание старшей горничной. В её-то годы. Говорят, раньше славилась вспыльчивым, но отходчивым нравом. Теперь, скорее уж, гонором. Испортила хорошую девицу златовласая зазноба сэра Л'рута.

Когда бывшие рабы появились в замке, на них смотрели осторожно, но по-доброму. Сейчас и вовсе почти всех принимали за своих, родных… однако будь у местных выбор, они бы пришлых баб на порог не пустили бы. А всё из-за пассии хозяина. Та, поначалу тихая и скромная, вскоре захватила внутреннюю власть. Красотка возомнила себя хозяйкой — и вела себя соответственно. Приказывала, требовала, не терпела возражений и даже наказывала. И без того не ангельский характер её окончательно испортился, когда любовница господина поняла, что полноправной хозяйкой ей не стать. Да, сэр Л'рут и впрямь души не чаял в грешной богине и уж точно не замечал творимое ею, но отдавал себе отчёт: пусть его любимая и благородной крови, ни женой, ни матерью его наследников она стать не сможет. У аристократов немало ограничений. Вот и срывала красотка злобу на слугах, и больше всех доставалось тем, кто был ближе — старшей горничной. И та не выдержала, начала отыгрываться на подчинённых.

Впрочем, нет, да и прорвётся прежняя Вруля, как сейчас — за общий стол на кухне села, не чинясь не рядясь.

— Ты же за ворота замка не выходишь, Пышка.

— Она не выходит? — вступилась за помощницу старшая повариха. Несмотря на должность, она отличалась болезненной худобой. — Это Леска за ворота носа не кажет, хотя уж с десяток парней ей прогуляться предлагали. А вот Пышечка наша ох как любит деревенские сеновалы. Вот и давеча с песнопевцем бродячим куда-то сбежала…

— Так это он, что ли, сказок тебе понарассказывал? — покачала головой Вруля. — Пышечка, мужик что угодно бабе наплетёт, лишь бы приголубила.

Младшая повариха, нисколько не смущённая ни проповедью, ни мнением о себе начальницы, утробно расхохоталась — все её три подбородка мелко затряслись, словно студень в дрожащей руке. Вообще, она вся походила на огромный кусок желе, угодивший в горы во время обвалов.

— Девочка моя, — Пышка не боялась старшей горничной даже, когда та изволила гневаться. — Это тебе сказки надобно рассказывать, а мне — подмигнуть достаточно. Глянь на меня. Если уж мужик ластится, значит, любовь у него ко мне истинная… пусть и мимолётная. Песнопевец мне баллады пообещал посвятить, вот! Надеюсь, когда-нибудь да услышу.

Вообще-то, толстушка несколько преувеличивала своё уродство. Если физически, то она впрямь была страшна как смертный грех, причём не один, а все семь. Она не относилась к тому типу очень больших женщин, которых ласково называли пышками, скорее ей в качестве имени подошло бы «опара» или «квашня». Слишком много жира, тяжёлая отдышка, грубый голос, ужасные манеры (правда, не за столом — всё, что касалось еды, для неё было свято), но… Душа! Светлая, добрая, она озаряла Пышку и заставляла тянуться к ней — и ухажёров, и подруг, тех и других настоящих, а не поддельных. И язык не поворачивался обозвать повариху толстухой, только нежно — толстушкой.