Принесли заказ – стейк из телятины.

– Вот какой я мужик! – повторил Грег, запихивая в рот половину кровавого стейка, и начав ожесточенно работать челюстями.

Грета сказала, что не любит с кровью и всегда заказывает максимальную прожарку. В этом они оказались схожи с Имоджин. Пожелав друг другу приятного аппетита, приступили к еде.

Узнав, что Имоджин снимает в основном пейзажи – городские и природные, Грета сообщила, что хранит дома все номера архитектурного журнала Dwell за последние два года, причем экземпляры аккуратно разложены по датам.

Имоджин поинтересовалась о способах предохранения, и Грета ответила, что это гормональная контрацепция.

– За свою карьеру я дважды подхватывала гонорею и один раз хламидию, – конфиденциальным тоном сообщила Грета. – Это как обычная простуда. Сейчас у меня в бизнесе хорошая репутация, и я имею право требовать от партнеров проходить тесты за два дня до съемок.

– Я пользовалась гормональными таблетками в течение нескольких лет, – помолчав, ответила Имоджин. – И сейчас у меня проблема – я никак не могу зачать. Доктор говорит: «нарушение гормонального фона». Я знаю, что таблетки здесь ни при чём, мне просто обидно, за что мне такое наказание. Одна моя знакомая беременеет на фоне таблеток, стоит ей только пропустить один приём. Её излюбленный способ предохранения – это аборт, она их сделала уже штук двадцать за три года. А я не могу забеременеть хотя бы раз. Если муж узнает, что проблема во мне, он меня бросит.

– Вы можете взять приемного ребенка, начать его воспитывать, и спокойно продолжать попытки сделать своего собственного, – посоветовала Грета.

– Да, импортируйте кого-нибудь из развивающейся страны, какие тут проблемы, – вставил Грег.

– Понимаешь, Грета, мой муж… у него понятия, он такой собственник, я с ним боюсь даже заговаривать на эту тему, вдруг он заявит, что ему непременно нужен его собственный ребенок, в жилах которого будет течь кровь потомка Уэйнрайт.

Грег снова захотел встрять, но Грета сделала ему красноречивый жест, чтобы заткнулся.

– Замалчивание – тот же самый обман! Ты можешь потерять любимого человека, начав скрытничать. Попытайся найти нужные слова, пока он сам обо всём не догадался.

– Но как, Грета? Какие подобрать слова, я же не знаю, что он там себе думает, и мне не с кем даже посоветоваться.

– Посоветуйся с муж…

Оборвавшись на полуслове, Грета посмотрела на Грега, затем снова повернулась к Имоджин.

– Ну… поищи среди своих знакомых такого мужчину, который был бы по характеру схож с твоим мужем, и выясни, как бы он отреагировал на такое признание. Когда ты узнаешь прогноз, тебе легче будет действовать.

– Врач сказал, не всё потеряно, – беспомощно пролепетала Имоджин.

– Если тебя не обнадежат на 100 % в ближайшие два дня, стоит поторопиться с признанием. Как бы ты сама себя не выдала своим поведением.

– Здесь в Вене есть знаменитый доктор, я записана к нему на приём во второй половине дня.

– Желаю тебе разродиться сразу тремя Уэйнрайтами!

И они чокнулись бокалами, в которых зеленел свежевыжатый сок из яблока и сельдерея.

– В восемнадцать лет мне нужно было исследовать тёмную сторону моей сексуальности, – продолжила Грета обсуждение профессиональных тем. – Да и сейчас мой потенциал ещё не раскрыт до конца. Например, я никогда не занималась сексом на работающей стиральной машине. Ни в одном доме из тех, где мы жили с Грегом, не было подходящей: наверху всегда была какая-нибудь сушилка, на которой толком не устроишься. А меня просто наизнанку выворачивает от запаха чистого белья. Меня один запах до оргазма доводит – надеюсь, ты меня правильно понимаешь. Уж я-то знаю, о чём говорю.

Имоджин энергично закивала. У неё была своя доминанта – ребенок, а сильные желания, страсти, какую бы конечную цель ни имели, основу имеют одинаковую.

Андрей остановил машину у последних пределов земли живых, перед закрытыми воротами, где начертаны слова надежды. Выйдя, проследовал на кладбище, мимо крестов, надгробий и венков, ждущих у продавца своих могильных потребителей.

Он шёл по центральной аллее, затем по боковой, и в нужном месте свернул на узкую дорожку, проложенную среди могил.

– Привет, – сказал он, остановившись возле решётки, замыкающей вход к памятнику.

В глубине, над газончиком, обсаженным фиалками, высилось мраморное надгробие. Открыв калитку, Андрей прошёл вовнутрь, присев, положил цветы перед памятником. То, что он почувствовал при этом, было нечто глубокое и смутное, что выразимо только звуками музыки. В своей душе он услыхал мелодию небесно-нежных инструментов. С величавой гармонией похоронного гимна смешивались приглушённые звуки песнопений любви, – душа его сливала в одно чувство и мрачную серьёзность этой минуты и дорогую сердцу прелесть былого.

И к скорби примешивалось что-то другое, жизнерадостное.

– Три года прошло, – сказал он, и вдруг открыто улыбнулся.

В этот момент ему показалось, что Катя улыбнулась в ответ.

Покинув могилу, он опустил на глаза тёмные очки, и медленно двинулся по тропинке. Деревья простирали над могилами свои ветви, их длинные тени ложились на землю. Шум листвы расплывался в голубом воздухе.

Выходя на аллею, Андрей столкнулся с двумя женщинами, одна из них, среднего возраста в золотистом платье, показалась ему знакомой, другая, молодая девушка в полосатой майке и светло-коричневых бриджах, сразу отвернулась. Он уже собирался отойти в сторону, чтобы пропустить их, как вдруг узнал ту, что постарше.