Я замер, глядя в ее такие чистые глаза. Я обещал ей правду. И я представил себе, что, если я ошибся? Да, я видел все сам. Да, я слышал все сам. Но если я ошибся… Страх холодными щупальцами обвил мое сердце, сковывая его льдом, наполняя, заменяя собой кровь и материю. Я не отводил взгляда от нее, и боялся. Боялся, что это может оказаться правдой. Надеялся, что это правда. Ее глаза требовали ответа и я ответил.

– Нет, Кхуши. Я никогда не смогу себя простить.

Она смотрела и смотрела мне в глаза, а я дышал через раз, боясь услышать что-то… Что разобьет мою жизнь.

Медленно она опустила руки, покидая мое лицо. Медленно встала, уходя от меня, лишая себя и своего тепла. Я не сводил с нее глаз. И она обернулась уже у самой лестницы.

– Арнав, я не знаю, что вы считаете причиной, но я знаю одно – этой причины нет. Вам не за что ненавидеть меня. Я говорю правду, в моих поступках и моей жизни нет того, за что вы меня можете ненавидеть. – И, грустно улыбнувшись, Кхуши медленно пошла вверх по лестнице, оставив меня собирать мой разлетевшийся на осколки правды и лжи мир.

====== Глава 24. Наши сердца – одно целое. ======

Кхуши.

Я поднималась по лестнице, чувствуя невероятную усталость от этого бесконечного тяжелого дня. Но, несмотря на то, что произошло… Я шла, чувствуя весну в своей душе. Капельки росы на травинках ранним утром. Первый солнечный луч после длительного муссона. Такое нужное, такое важное, такое невозможное, такое желанное «я люблю тебя». Эти слова перекрывали все. И боль, и жестокость, и ненависть. Они летали где-то в животе щекочущими волшебными бабочками, которые, сталкиваясь, стряхивали со своих крылышек волшебную пыль, невесомыми искорками радости разносившуюся по моему телу, душе, сердцу. Я поднималась, а они – летали, я укладывалась в кровать, а они – летали, я засыпала, уносясь в мир снов, а они летали, летали, летали, и их волшебная пыль не кончалась…

Я просыпалась с трудом, с неохотой, чувствуя сильную жажду и голод. Бросив взгляд на часы, я удивилась, увидев, что стрелки подходят к 12. Хотя с таким насыщенным днем мой долгий сон не был удивительным. Я все еще не чувствовала себя выспавшейся, но желания тела требовали удовлетворения, поэтому я поплелась в душ. Сделав его прохладным и встав под тугие струи воды, я почувствовала, как оживает мое тело, а с ним и воспоминания. Чудесные воспоминания… Мне хотелось и смаковать их, и спрятать поглубже, касаясь тайком, как скряга – своего сокровища. Я боялась, что они потускнеют, потрутся, исчезнут. «Я люблю тебя». Все остальное – потом, когда-нибудь, не сейчас. Я подставила раскрытую ладонь под душ, наблюдая, как разбивающаяся о неё вода сверкающими хрусталиками разлетается в разные стороны, и улыбалась. Улыбалась, улыбалась, улыбалась…

Внизу вкусно пахло овощной запеканкой. Как хорошо, что наша экономка уже приготовила обед. Если честно, мне нравилась ее невидимость. Она все делала по дому тогда, когда нас не было, и я иногда забывала, что в этом доме появляется кто-то еще, кроме нас с Арнавом.

Медленно и вкусно съев просто огромную порцию запеканки и выпив две чашки чая со вчерашними джалеби, я снова почувствовала сонливость, и направилась наверх, без зазрения совести завалившись в кровать. Я не гнала от себя мысли, и слова Арнава, то тише, то громче звучавшие в голове, спровоцировали поток воспоминаний. Наших моментов. Не тех, больных и злых, ранящих, уничтожающих… а тех, когда мы уже… Мы уже влюбились друг в друга. В больнице. Ранголи. Гирлянды. Дивали. Они ласковыми облаками проплывали передо мной, убаюкивая и лаская своей теплотой меня, ужасно уставшую взлетать вверх и вниз на качелях неизвестности, меня, не готовую ни на минуту отказаться от того, кто качал на этих качелях. «Я люблю тебя». Его глаза, искренние, открывшие наконец-то свою душу, повторяли эти слова снова и снова, каждой искоркой кофейного цвета, сверкавшей в глубине, каждой золотистой крапинкой, сиявшей для меня, обволакивая своей нежностью, невесомостью, притягивая, маня, кружа в солнечном вихре… Сон гостеприимно принял меня в свои объятия.

Арнав.

Я еще долго сидел перед погасшим камином, на углях которого лишь изредка мерцали красные всполохи, пытаясь понять, осознать, позволить себе задуматься над тем, что сказала мне Кхуши. Смогу ли я простить себя, если она не виновата. Если представить, что у тех объятий, у тех слов был другой смысл? Если предположить это… Предположить, что моя любимая, та, к которой я шел отдавать свое сердце навеки в тот чёртов должный стать самым счастливым в моей жизни день, не виновна. То как будут выглядеть мои действия после? Я вздрогнул, изо всех сил цепляясь за реальность, боясь заглянуть за грань. Я помнил все – и первую брачную ночь, и утро после, и мой почти удар, и оскорбления, которыми я осыпал ее. Помнил отказ от Кхуши ее семьи, холод и отчужденность своей семьи. Помнил, не хотел, не желал, но помнил пустоту в ее глазах. И то, что я сделал с ней сегодня.

Это было страшно, панически страшно так думать. Если она невиновна, то все это время я просто уничтожал свою любимую, уничтожал ее свет, солнечность, беспечность, живость. Она пока держалась. Она все еще держалась, по-прежнему оставаясь самой собой, умудряясь воскресать после каждого удара, который я ей наносил. Но как долго она еще продержится? Если она окончательно сломается? Я дал ей правдивый ответ – я не смогу простить себя. И она не простит. Просто потому, что такое не подлежит прощению. Для этого надо было бы любить. Любить так сильно, так беззаветно, так всецело… Как никто и никогда не полюбит Арнава Сингх Райзада. Потому что его не за что так любить. Особенно ей. Той, которую с первого вечера нашей встречи я оскорблял, унижал… боялся. Не признаваясь себе ни на миг, до ненависти боялся того зародившегося чувства невыносимой необходимости, изматывающей потребности в человеке. Стараясь уничтожить его в себе. Но оно, это чувство, было точь-в-точь как Кхуши. Неуничтожимое. Воскрешающееся. Бесконечное.

Кряхтя, как старик, я с трудом расцепил затекшие ноги из непривычной позы и поднялся из уютного гнездышка, которое соорудила Кхуши. Нужно идти спать. Завтра будет трудный день. Один из многих. И завтра мне предстояло посмотреть Кхуши в глаза, после всех моих признаний. Поймет ли? Простит ли? Завтра…

Кхуши спала, закутавшись в одеяло, на самом краю кровати. Вздохнув, я аккуратно переложил ее ближе к центру, чтобы случайно не упала во сне, и тихонько лег рядом, опасаясь нечаянно разбудить маленького ангела. Одну руку она выпростала из-под одеяла и я, воспользовавшись этим, накрыл ее своей ладонью, обхватывая тоненькие хрупкие пальчики. Покой, который дарили мне ее прикосновения, не заставил себя ждать, и спустя несколько минут мой измученный разум отправился в страну снов.