До Ледбери легко добраться на машине. Нужно ехать по шоссе А-438 от девятого выезда до М-5. Проезжая через Тьюксбери, я увидела великолепное норманнское аббатство и решила осмотреть его поближе на обратном пути. Открытая и ровная дорога, пролегающая вдоль опрятной и милой деревушки (впрочем, не такой ухоженной, как Котсуолд), постепенно пошла в гору и поднялась прямо к центру Ледбери. Там есть несколько примечательных зданий на Хай-стрит, особенно Торговый дом — пропорциональное здание эпохи Тюдоров, построенное на деревянных сваях. Еще понравилась таверна «Перья» (того же периода, с восхитительным асимметричным фасадом). Нужно там как-нибудь пообедать. В маленькой туристической конторе я взяла небольшой буклет. Оказалось, что это место имеет более глубокие литературные корни, чем короткая путевая заметка Джеймса (о нем, кстати, в брошюре ничего не сказано). В Ледбери предположительно родился Джон Лэнгланд. И точно установлено, что здесь родился и жил Джон Мэйсфилд — вплоть до того, как отправился в плавание. Неподалеку, в очень необычном здании с турецким минаретом, воспитывалась Элизабет Баррет. К несчастью, оно сохранилось только на фотографии. Напротив Торгового дома расположен неказистый викторианский корпус какого-то института из дерева и красного кирпича и с часовой башней, который носит имя писательницы. На здании висит мемориальная доска сэра Райдера Хаггарда, основавшего институт в 1898 году.

Все это мне очень понравилось. Я мысленно поздравляла себя с удачным днем. Люблю чувствовать связь с великими и не очень великими писателями, бродить там, где бродили они, и видеть то же, что и они. Многие мои друзья в Лондоне любят подшучивать над мелочной индустрией сохранения национального достояния, но я невероятно рада тому, что столько усилий и денег уходит на сохранение этих памятников. Приходская церковь Ледбери предстала передо мной в таком же виде, как и перед Генри Джеймсом, правда, в его времена она еще не была так хорошо отреставрирована. К счастью, ее не осовременили. Взбираясь между низкими черно-белыми домиками по каменистой и извилистой тропинке от Хай-стрит, сначала замечаешь шпиль колокольни святого архангела Михаила со всем ангельским воинством и «флюгер золотой, что видит половину графства», как писал Мэйсфилд (это из брошюры, я не знаю Мэйсфилда наизусть). Слово «отстоящая» немного сбило меня с толку, и я надеялась увидеть башню в стиле итальянского Возрождения наподобие уменьшенной сиенской; на самом же деле, это норманнская колокольня со шпилем, который сменили в восемнадцатом столетии. Она действительно стоит в стороне от церкви в окружении зелени и истертых надгробий. Такого сооружения больше нигде в Англии не встретишь. Церковь очень интересна как исторический и архитектурный памятник. На больших деревянных дверях — следы от пуль, оставшиеся после битвы при Ледбери (в ее детали авторы моего буклета не вдавались), а над большим восточным окном пробито маленькое красное окошко, которое, по слухам, появилось только в XVI веке, заменив лампу святилища, которую запретили протестантские реформаторы. (Об этом надо рассказать папе, он любит такие вещи.)

Внимательно осмотрев церковь и побродив среди могильных плит, я пошла обратно, очень довольная прогулкой. У меня разыгрался волчий аппетит. Таверна «Перья» оказалась как нельзя более подходящим местом для обеда. Когда одинокой женщине приходится обедать в пабе, она обычно чувствует себя неловко, но это место было больше похоже на неформальный ресторан. На первом этаже — открытое пространство, вместо стен — вертикальные брусья, множество уединенных уголков и затемненных ниш. В большом камине потрескивали дрова, а на грубо сколоченных столах стояли живые полевые цветы. Виндзорские кресла оказались очень удобными. Над баром висела доска — меню с соблазнительным набором блюд. Я заказала пюре с чесноком и травами и острые креветки с вялеными помидорами, чтобы оставить место для десерта — апельсинового пудинга с трюфелями и соусом «гран-марнье». Улыбчивая официантка, похожая на заботливую мамашу, приняла заказ, к которому я еще добавила бокал их фирменного шардоннэ. Первое блюдо оправдало мои надежды — еда просто таяла во рту. С трудом верилось в такой удачный день.

И тут-то приключился этот казус. Я только расправилась с пюре и креветками. Официантка забрала тарелки и ушла за десертом. Я допила вино и откинулась на спинку стула, лениво разглядывая ресторан. В другом конце комнаты, в одном из уютных уголков, за столиком, на котором, когда я вошла, стояла табличка «заказан», сейчас сидели Кэрри Мессенджер и Николас Бек.

Моей первой реакцией была радость: какой приятный сюрприз и какое счастливое совпадение — встретиться с друзьями в таком восхитительном месте! Объяснение их присутствию пришло мгновенно (просто невероятно, как быстро работает мозг в таких ситуациях). Я сразу же вспомнила, что Кэрри в мой первый приезд в Питтсвилл рассказывала, как Николас Бек помогал ей приобретать антикварную мебель и они вместе ходили по аукционам и распродажам. «Наверное, опять приехали что-нибудь прикупить», — подумала я.

Следующей мыслью было подойти к ним и поделиться впечатлениями от Ледбери. Наверняка они знают эту церковь, но вряд ли читали, что писал о ней Генри Джеймс. Мне захотелось произвести на них впечатление — желание, всегда возникающее в компании культурных людей. Но в следующую секунду Николас привстал, перегнулся над столом, взял Кэрри за руку и поцеловал ее в полные губы.

Вне всякого сомнения, то был поцелуй любовника. Мой мозг снова стал лихорадочно подбирать возможные варианты объяснений, предположений и догадок (после разговоров с Ральфом у меня вошло в привычку сканировать собственный мыслительный процесс). Напрашивался неизбежный вывод: Николас Бек — никакой не гомосексуалист, как сообщил мне Джаспер Ричмонд, а Кэрри так же верна Ральфу, как и он — ей.

Что же теперь делать?

Первым делом мне захотелось сбежать, пока они меня не заметили. Отменить пудинг и попросить счет, стараясь не привлекать к себе внимания. Пока я колебалась, Кэрри осторожно отстранила от себя Николаса Бека и откинулась в кресле, осматривая ресторан с довольной улыбкой на губах. Улыбка мгновенно сошла с лица Кэрри, когда она увидела меня, пристально смотревшую на нее с другого конца комнаты.

Как это было похоже на сцену из «Послов», где Ламберт Стрезер, сидя в маленькой гостинице на берегу реки в пригороде Парижа, замечает молодых влюбленных в лодке и узнает в них Чада Ньюсома и госпожу де Вьонне, чьи отношения он считал платоническими, между тем как они состояли в незаконной сексуальной связи. То же мгновенное смущение с обеих сторон, быстро замаскированное ловкой импровизацией. Кэрри вновь улыбнулась, но на сей раз — немного натянуто и неестественно, изобразив на лице удивление и радость, и помахала мне, приглашая присоединиться к ним. Я улыбнулась в ответ так же неестественно, как Стрезер, который стоял на берегу реки, «махая шляпой и тростью». Николас встревоженно поглядел в мою сторону, и Кэрри что-то ему шепнула. Чтобы переждать его и мое смущение, я сначала нырнула под стол, отыскивая сумку, и пошла к их столу, словно модель на подиуме.

Тем временем Николас успел взять себя в руки. Он встал, любезно поздоровался со мной и предложил сесть. Мы с Кэрри поцеловались в обе щеки, хотя раньше никогда этого не делали, — некий инстинктивный жест взаимного доверия. Анализируя его впоследствии, я решила, что он был призван нейтрализовать подсмотренный мной поцелуй. Мы как бы приравнивали его к обычному дружескому знаку внимания и были похожи на актеров, которые непрестанно целуются и обнимаются.

Нам удалось мастерски разыграть сцену радостного удивления от неожиданной встречи в таком милом маленьком городишке. Я предположила, что они ездили по антикварным магазинам, и Кэрри мгновенно ухватилась за эту идею и принялась расхваливать старинный комод, который мечтала купить. Я же, в свою очередь, пустилась в восторженные описания церкви, цитируя Генри Джеймса. Слава богу, наша вежливая беседа не имела такого же продолжения, как в «Послах», где героям пришлось вместе обедать и в одном поезде возвращаться в Париж, дабы никто не подумал, что друзья Стрезера собирались провести в гостинице ночь любви. Я не знала, да и не пыталась узнать, забронировали ли Кэрри и Николас номер в «Перьях». Как только официантка принесла им первое блюдо, я попыталась вернуться к своему столику, но Кэрри настояла на том, чтобы я съела свой пудинг вместе с ними. Кофе я пить не стала и ретировалась как можно скорее. Запрыгнула в машину и мигом помчалась из Ледбери, забыв даже про аббатство, которое хотела посетить на обратном пути. В голове снова и снова прокручивалась эта сцена в ресторане, и я то и дело истерически хихикала.

В этом нечаянном открытии было что-то комичное. В литературе измена может быть как комедией, так и трагедией — в диапазоне от фарса Фейдо до «Анны Карениной». То же самое случается и в жизни — в зависимости от ситуации и точки зрения. В измене Мартина с Сандрой Пикеринг я не видела ничего смешного, но Ральф Мессенджер… именно ему так ловко наставили рога, и сделал это не кто иной, как Николас Бек! Интересно, Бек намеренно не опровергал слухов о том, что он убежденный холостяк и гомосексуалист? Хорошее прикрытие — наподобие мнимой импотенции Хорнера в «Жене-селянке». А вдруг он таким способом обхаживает всех женщин на кампусе? Ко мне постепенно вернулся здравый смысл, и я припомнила несколько эпизодов, доказывавших, что у них роман. Машина Кэрри, припаркованная у дома Николаса Бека, когда я столкнулась с ней в пятницу в Челтнеме. Самодовольный смешок Николаса, когда он шел вслед за Кэрри с огромной тарелкой на дне рождения Ральфа. И привычное упоминание его имени в разговоре, когда она называла его «знатоком». Возможно, они сошлись во время одной из этих антикварных экскурсий, и их совместные поездки стали отличным прикрытием для длительных свиданий. Вот это ход! Так я размышляла, нажимая на газ и качая головой.