Во время отпевания Анна напряженно вглядывалась, цепенея от непонятного страха, в лежащего в гробу Мстислава, ожидая, что вот-вот душа его покинет безжизненное тело и воспарит ввысь. На что она похожа? Половецкие шаманы говорят, что душа человека подобна еле заметной струйке дыма, а христианские священники утверждают, будто душа есть точная копия человека, но прозрачная и невесомая. Анна не знала, кому верить.

От напряженного ожидания отделения души от тела, а может, от жара свечей и дурманящего запаха ладана с чувствительной Анной внезапно случился обморок. Половчанка упала бы на пол, если бы не стоявшие подле нее Олег и Борис. Княжичи вовремя подхватили молодую женщину на руки, вынесли из людской тесноты в один из боковых приделов и осторожно уложили на мраморную скамью. Ода и Всеволод мигом оказались рядом.

–  Бедняжка! Ей стало душно, - промолвила Ода, положив ладонь на горячий лоб Анны.

–  Дитя она ждет, вот и недомогает, - склонясь над женой, сказал Всеволод.
– Я предлагал ей дома остаться, не захотела.

Ода понимающе улыбнулась и легонько похлопала Анну по щекам. Половчанка открыла глаза.

На траурном пиршестве Изяслав пил сверх меры и в пьяном угаре вдруг поведал воеводам собирать войско, дабы идти в поход на Всеслава.

–  Я поймаю этого колдуна, велю привязать к сосне и поджечь, - в ярости выкрикивал великий князь, - он у меня поизвивается в пламени! Этот гнусный червь рода человеческого! Почто я не казнил его, пока он у меня в темнице сидел? Все тебя слушал, преподобный отче!
– Изяслав со злостью запустил костью в митрополита.
– Твоей болтовне пустомерзкой внимал, от коей капуста и та завянуть может!

Видя, что оскорбленный владыка Георгий поднялся из-за стола с явным намерением покинуть пиршественный зал, Изяслав закричал:

–  Неужто опять не угодил тебе, пресвятой отец? Мать твою разэдак! Куды ты от вин, солений да копчений заспешил, аль шило в зад тебе воткнулось? Может, перед уходом анафемой меня припугнешь, как когда-то, а?..

Увидев, что Изяслав загораживает дорогу митрополиту, Святослав пришел на помощь Георгию, схватив брата за руки.

–  Идите, святой отец, - быстро проговорил Святослав.
– Идите скорее! Не гневайтесь на брата моего, во хмелю он. Олег, отвори дверь владыке.

Олег вскочил со стула и, чуть не сбив с ног какого-то челядинца с подносом в руках, растворил тяжелые створки дубовых дверей.

Митрополит торопливо прошагал мимо княжича в своем длинном позолоченном облачении, сердито стуча посохом по каменному полу.

–  На ступеньках не расшибись, боров греческий!
– крикнул Изяслав вослед митрополиту.
– Мое вино пьешь и меня же анафеме предать грозишься, Иудин сын! Отныне шиш тебе, а не десятина!

После митрополита пиршество покинули Гертруда и Эльжбета.

Изяслав и перед ними не остался в долгу:

–  Проваливайте, польские шлюхи! Ишь, губы надули, аль речь русская ухо режет? Ну, так извиняйте, по-польски ругаться не умею!

–  Угомонись, брат, - Всеволод попытался усадить Изяслава на место.
– Виданное ли дело, чтобы…

–  Цыц!
– Изяслав вырвался.
– Кругом умники да указчики! Все вокруг хороши, один я плох! Кому от чужих, а мне от своих сродников житья нет! Одним попрекают, другим… Никому верить нельзя. Все только и норовят себе урвать: что братья, что племянники.

Был сыночек Мстиша, никогда слова поперек не молвил, всегда подсобить был готов, и того прибрал Господь.
– Изяслав заплакал навзрыд, как ребенок.
– Почто Мстишу отнял у меня Вседержитель Небесный, взял бы хоть Святополка. С его-то умом только в звонари идти! На кого мне теперь опереться?.. Ох, тяжко мне!.. Ох, горько!..

У Оды навернулись слезы на глаза, она прикрыла лицо ладонью. Сидевшая рядом с нею Анна была бледна, в ее больших темных глазах была жалость к Изяславу.

Святослав сидел, облокотись на стол, тупо глядя в блюдо с икрой. Всеволод нервно покусывал ноготь. Его дочери, Янка и Мария, грустными глазами смотрели, как плачет Ода. Борис скользил задумчивым взглядом по лицам бояр, всякий раз натыкаясь на хмурый взгляд Олега, сидевшего напротив него. Юный Ярослав застыл с полным ртом, не смея жевать, когда все вокруг словно забыли о еде и питье.

–  Ох, горе-горькое, камнем ты мне на сердце легло!
– причитал Изяслав средь гробовой тишины.
– Недолго полетал мой соколик Мстислав. Закрылися его ясные очи, обезжизнели крепкие рученьки… Ушел сыночек мой навсегда.

К Изяславу приблизился Ярополк и со слезами на глазах принялся утешать убитого горем родителя:

–  Ну полно, тятя. Полно!.. Хоть и короток был век у Мстислава, но прожил он его достойно. От ворога не бегал, не лгал, с тобой был почтителен. Успокойся.

–  А, Ярополк… - Изяслав поднял заплаканные глаза на сына.
– Верно молвишь. Мстиша сечи не боялся и меня любил. А ты меня любишь?

–  Всем сердцем, тятя.
– Ярополк стал вытирать слезы с лица Изяслава.
– Тебе бы прилечь. Вели кликнуть Людека.

–  К черту ляха!
– поморщился Изяслав.
– Нешто ты не поможешь мне до ложницы дойти. А, сынок?

–  Конечно, помогу. Обопрись на меня. Поддерживаемый Ярополком, Изяслав, шатаясь, побрел к двери, у которой стоял на страже польский мечник.

Когда Изяслав ушел, гости стали расходиться, унося в душе неприятный осадок: то ли от мысли, что бренность есть удел каждого, то ли от увиденного и услышанного на тризне.