— А это так непохоже на любовь твоих родителей, — заметила Дороти-Энн.

Хант кивнул:

— Совершенно верно. Они родили Вуди… И просто вычеркнули его из нашей жизни. Как будто его никогда не было. А для меня это не так. Вот такими людьми оказались мои родители. Если бы не смерть моего отца и не этот телефонный звонок, на который я ответил… — Хант покачал головой, его пальцы вцепились в колени. От гнева он дышал тяжело, часто, прерывисто. — Поступок моих родителей — современный вариант поведения древних греков. Только вместо того, чтобы оставить Вуди на склоне холма на растерзание волкам, они просто заперли его на всю жизнь.

— Это отдает таким… хладнокровием!

— Я полагаю, они решили, что поступают совершенно правильно. «Его лучше убрать с дороги». Ты же знаешь, как порой рассуждают.

— Да, — ответила Дороти-Энн. — Но это не значит, что я с этим согласна.

— Я догадываюсь, что самое удивительное в том, что они не бросили Вуди. Я хочу сказать, ну разве они не гуманисты? Какая удивительная доброта с их стороны!

Хант замолчал и уставился в океан. Черты его лица обострились, стали суровыми. Он не мог простить. А лунный свет лишь подчеркнул непримиримость его выражения. Отвращение горело в его взгляде.

Дороти-Энн ждала, остро ощущая его переживания. Если он решит продолжать, она с радостью станет слушать. Если захочет на этом остановиться, ее это тоже устроит. Увы, из-за пережитых ею совсем недавно потерь, она теперь эксперт, пусть и не по своей воле, в том, что касается потери, страдания, боли. Она отлично понимала, насколько тяжело Ханту.

Не так легко рассказывать о страданиях, таившихся под спудом всю жизнь.

Это чертовски тяжело! Особенно тогда, когда нас учили держать свои чувства при себе и не показывать свою боль.

Хант откашлялся и продолжил:

— Прости меня за все. Я не хотел вываливать все это на тебя.

— Тебе не за что извиняться, — ответила Дороти-Энн. — И ты в праве сердиться. — Потом ее голос зазвучал мягче. — А что с Вуди теперь?

— Он по-прежнему в «Пэсифик Акрз». Тогда, в тот день, я был преисполнен решимости взять его домой и оставить там насовсем. Но это только доказывало, насколько наивным я оказался. — Он вздохнул и покачал головой, словно удивляясь собственной глупости.

Дороти-Энн вопросительно взглянула на него:

— А что же заставило тебя изменить свое мнение?

— Доктор Захеди. Он сел со мной рядом и кратко рассказал мне об аутизме. Чего мне следует ждать, а чего нет. Он убедил меня, что Вуди лучше остаться в клинике. В любом случае, я не мог предоставить ему лучшего дома. Я как раз собирался сам покинуть родное гнездо.

— А твоя мать? — спросила Дороти-Энн. — Она бы не стала его держать?

— Мама даже не желала говорить о Вуди, не то чтобы принять его в доме. Что касается ее, то у нее никогда не было второго ребенка.

— Какой ужас!

— Правда? Это как раз и доказывает, что не обязательно быть аутистом, чтобы оставаться эмоционально ущербным!

— Так она даже не навещала его?

— Навещать, его? — Хант безжалостно хмыкнул. — Она ни разу его не видела. Ни разу! — подчеркнул он. — Что там говорить о древнем как мир материнском инстинкте?

— Но ведь ты регулярно навещаешь Вуди, правда?

— Как правило, мне удается бывать там раз в неделю. — Он втянул щеки, потом потряс головой, словно пытаясь согнать назойливое насекомое. Его волосы взметнулись в стороны. — Не правда ли, какая святость с моей стороны? — ядовито поинтересовался он. — Да что там, если я не буду осторожным, меня скоро канонизируют!

Дороти-Энн проигнорировала его сарказм, направленный против себя самого. Ее глаза устремились в ночное небо, полное сверкающих созвездий. Ярко сиял Марс, а в хвосте Девы переливался Поррима. Весь небосвод казался россыпью изысканных бриллиантов на темно-синем бархатном платье ночи.

— У Вуди есть улучшение? — спросила она. — Или никакого?

Хант покачал головой.

— Боюсь, что нет. Все эти годы он так меня и не признает. Это самое худшее в аутизме. Оставаться все время закрытым в своей раковине.

Дороти-Энн задумчиво кивнула.

— Другими словами, он живет в своем собственном мире.

— А мы, все остальные, просто не существуем. Точка.

— Так что до него невозможно достучаться.

— Нет. Но удивительно, что он реагирует только на одно. На головоломки-мозаики.

Дороти-Энн нахмурилась:

— Разве это не странно?

— Еще более странно то, что он отлично с ними справляется. Каждый раз я привожу ему несколько новых. Ты бы его видела. За час он складывает мозаику из тысячи фрагментов.