Наше совещание прерывается. Принимайтесь за работу.

Золотые берега Мексики давно уже стали легендой для страстных поклонников солнца благодаря своим песчаным пляжам и тропическим морям. Каждое десятилетие становилось свидетелем рождения нового крупного курорта. В пятидесятых возник Акапулько, а в шестидесятых Ричард Бартон и Лиз Тейлор помогли появиться на карте Пуэрто-Валларте. В семидесятые возвестил о себе страшно застроенный Канкун, а в восьмидесятых все стали сходить с ума от Масатлана, Мансанильо и Икстапы.

Сейчас, когда на дворе почти уже новое тысячелетие, была обнаружена еще одна полоса девственных пляжей и заросших джунглями побережий длиной в восемьдесят миль — неиспорченный берег Оксаки в Тихом океане. Изгибаясь у подножия все еще нетронутых рыбачьих деревушек Пуэрто-Эскондидо и Пуэрто-Анхель, девять знаменитых вырезанных полумесяцем бухт Хуатуско стали настоящей жемчужиной Оаксаки.

Компания «Отели Хейл», уже заявившая о себе в этих местах, явилась одним из первых крупных инвесторов на Оаксаканском побережье, районе, который, согласно проектам, должен стать самым крупным мексиканским курортом к 2018 году. Получив суровый урок в Канкуне и Акапулько, мексиканское министерство по туризму приняло строгие кодексы строительства и контролировало загрязнение окружающей среды.

«Отели и курорты Хейл» отлично справились с задачей. Предлагалось ограничить высоту зданий шестью этажами. Но на вкус Дороти-Энн и это оказалось слишком. Она работала над постройками в тесном контакте с архитекторами.

— Я хочу, чтобы вы вернулись назад, — говорила она им осенью 1986-го года, когда они пробирались следом за вооруженным мачете проводником, шедшим впереди и прорубающим дорогу по практически вертикальному, напоминающему джунгли берегу. — И под словом назад, я подразумеваю прошлое. Подумайте о стиле до испанской колонизации. Мне не нужны многие акры сияющих, ослепительно белых оштукатуренных сигаретных пачек наподобие Лас-Хадас. Так что даже не пытайтесь подбить меня на это! Брр! — Миссис Кентвелл состроила гримаску, соответствующую театральному передергиванию плечами. — Господи, только не это. Мне хочется чего-нибудь совершенно… понимаете… туземного. Чувственно органичного и вписывающегося в окружающий ландшафт, не мешая природе…

Прежде чем она успела это осознать, Дороти-Энн увлеклась, и на головы ее собеседников обрушился каскад головокружительных проектов, расцветающих яркими деталями возбуждающе прекрасных стилей, оттенков и тональностей, оживших в ее представлении. Дороти-Энн пустилась описывать праздник в индейском поселке, воспевая местный мексиканский колорит, а потом начала неустанно восхвалять простую деревенскую прелесть, обнаруженную на местных придорожных лотках, торгующих овощами и фруктами. Не однажды ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, когда молодая женщина описывала потрясающие по цвету образцы как раз той цветовой гаммы, о которой она мечтала — восхитительно бледный оттенок янтаря и яркая бирюза, небесно-голубые и розовые тона, природный цвет песка, терракоты и глины. Дороти-Энн представляла себе все настолько отчетливо, что принялась описывать комнаты, где нет перегородок между внутренними помещениями и террасой, а снаружи крепкие молодые деревца поддерживают соломенные крыши, и в каждом коттедже с тремя стенами есть собственный маленький бассейн. Она дошла до того, что уже выстроила отель, состоящий из индивидуальных домиков с личными бассейнами, каскадом спускающихся вниз по крутому склону до самого золотого пляжа внизу.

— Здесь должен быть только едва уловимый оттенок, легкий намек на Средиземноморье, — поэтично описывала миссис Кентвелл. — Но все должно сливаться с поверхностью гор. И я не хочу, чтобы здесь были строения больше, чем в два этажа. Вот вам краткое изложение, джентльмены. А теперь пускайте в ход свое воображение.

Архитекторы сначала переглянулись, а потом все разом повернулись к ней. На их лицах читался нескрываемый ужас.

— Если это вам поможет, — медовым голосом добавила Дороти-Энн, — подумайте о пеньке, соломе и об индийских тростниковых пальмах. Об индейских тканях. Вентиляторах на потолке и москитных сетках. Глиняных чашах…

— Глиняных! — Один из архитекторов, которого везли из аэропорта мимо мелководных коричневых рек, где местные индейцы купались, стирали одежду и Бог знает чем еще занимались у всех на виду, отпрянул с неподдельным ужасом.

— Совершенно верно, глиняных, — настаивала Дороти-Энн, которую невозможно было сбить с толку. — Хорошая, старомодная, честная, плебейская глина. Это то, то дает нам земля, и мне нет нужды напоминать вам, что она всегда была здесь и прекрасно служила человечеству в течение тысячелетий. Считайте это ключом к вашей работе, но я хочу, чтобы все было низведено до основания, до самой простой и примитивной чистоты… До самой сути, если вам угодно. Именно такой, джентльмены, здесь будет подлинная роскошь.

— Гммм, — задумчиво промычал один из дизайнеров, постукивая пальцем по губам. — Я почти вижу это. Джакузи с видом на океан…

— Никаких джакузи, — твердо заявила миссис Кентвелл.

— Что? Не будет джакузи? — дизайнер был шокирован.

— Абсолютно никаких! — молодая женщина пронзила его свирепым взглядом. — На кого я по-вашему похожа? На Дональда Трампа? И мне ли напоминать вам, что это всего лишь шумные, грубые машины?

Это заставило его замолчать.

— Думайте о природе, — расширила задачу Дороти-Энн. — О природе!

И вот таким образом, она то подгоняла, то упрашивала, то подталкивала, то задирала, то выводила из себя, то запугивала команду архитекторов, и они вдруг обнаружили, что никто из них уже больше не пытается навязать новому проекту свои штампы сооружений из полированной стали, сверкающего стекла и взлетающих атриумов, и закончили тем, что дали Дороти-Энн то, что она требовала — бравурное сооружение, настолько же захватывающее дух, насколько и архитектурно смелое.