О. Бедная моя мамка!

М. Жизнь вообще такая тяжелая вещь, надо очень много трудиться, чтобы иметь хоть какой-то заслуженный покой.

О. Скажите, моя тетя и двоюродная сестра в Америке, они там хорошо живут?

М. Они не откликнулись.

О. Моя тетя по матери в Минске хорошо живет?

М. Она не откликнулась.

О. Могу к ней свободно съездить.

М. Сначала надо трудоустроиться, заработать на поездку, дожить до отпуска, и тогда можно поехать. Мы хлопочем тебе о месте в общежитии на макаронной фабрике на улице Лобачика.

О. У меня же специальность швея-мотористка. Как это я буду работать на макаронах? Снова учиться?

М. А что такого?

О. У меня уже третий разряд.

М. Таких рабочих мест нету. Уже давно идет импорт одежды из Китая, Турции, с Украины, из Белоруссии, там дешевая рабочая сила. Москва не шьет. А шьют очень задешево в Вологде, в Иванове постельное белье. На это не прожить. Я узнавала. Потом, из колоний многие выходят с этой специальностью, куда вас девать.

О. Я вернусь на зону, потому что найду и убью на вокзале Федягина.

М. Я бы тоже кое-кого охотно убила, но, к сожалению, убивать даже убийц кошек это преступление.

О. Найду, найду его. Я на зоне читала граф Монте-Кристо. Про меня.

М. Дадут пожизненное, да на зоне и убьют при попытке к бегству.

О. И хорошо. Жизнь будет прожита не напрасно.

М. Жизнь можно прожить не напрасно и другим способом. Помогая другим. Любовь.

О. В каком смысле?

М. Любить всех далеких людей. Помогать им. Ближним трудно, тогда надо любить тех, кого не видишь. Детей Африки, детдомовских. Возить им подарки.

О. И чтобы они потом прилипали, да? С любовью своей.

М. Я люблю уже своих сестер, они многому меня научили. Они ссорятся, ругаются, делят дачу все время, но, когда дело заходит обо мне, тут они объединяются, они друг за друга горой. А я ведь при этом чиста! Я ни с кем не ругаюсь, я ни на чьей стороне. Спокойная совесть. Их это бесит. Бедные. Я их обожаю. Они дают мне такую человеческую гордость, когда начинают жаловаться друг на друга и на племянников. Смешные, жалкие тетки. Их не любит никто, ни дети, ни внуки. Мужья вообще давно имеют на стороне подруг. Как я жалею их, Ленку и Ирку.

О. Семья! Семья! Когда родители да бабы с дедами, да тетки-дядья, и дети тут же, здесь и начинается самая зона. Делят всё, злятся, гадят, разводят сплетни. А как появился кто-то в стороне – всем скопом ненавидят чужого.

М. Интересно, откуда вы это знаете?

О. Моя мама переехала из Минска, где ее мама имела вторую семью, в Москву, где ее отец тоже имел вторую семью и тоже еще одну дочь. И ни там ни там мою маму не пускали в дом. Тем более со мной. Ненавидели друг друга, но против нас объединялись и даже по телефону решали, что она, то есть моя мама, решила всех доить, приводит с собой незаконнорожденную дочь и просит, чтобы она пожила. Эта фраза маму дико смешила. Она всего один раз пыталась меня оставить у своего отца, потому что надо было лечь в больницу на первую операцию. Но они меня не взяли. Подруга мамина взялась со мной пожить. Посторонний человек меня кормил, стирал с меня, держал в чистоте. Вот эта самая тетя Люба. А свой дедушка не принял. Ни бабка в Минске.

М. А я, вот что интересно, так их люблю, что завещала свою квартиру им на двоих.

О. Правильно. Чтобы никто чужой не убил или не посадил за квартиру, как Федягин. А то мало ли что. У нас сидела такая недоказанная убийца одинокого старика. Она-то сидела, а ее кореш продал тут же ее фирму и уехал за границу, всё.

М. Ну вот слушай. Один раз я тоже поехала отдохнуть, перепала бесплатная путевка от Владимира Георгиевича в дом-музей Тургенева. Этим Владимир Георгиевич вызвал гнев всего остального фонда. В разгаре лета! Чудо. Передала ключи от своей квартиры сестрам, отвезла на дачу, даю Ирке, чтобы ее сын Олег у меня пожил, цветочки бы пополивал и кота бы подкормил. Елена тут же потемнела, ревнует, а почему это Олег? Маринке тоже бы надо поготовиться к поступлению на заочный. Хорошо. Говорю, ладно: если Олег Иркин не сможет пожить у меня, раз в день Пушку менять подстилку в лотке и добавлять корм, а из крана у меня всегда течет свежая водичка – тогда пусть живет Маринка. У меня был котик, чудесный мальчик, Пушок. До сих пор не могу его забыть. Я приезжаю через десять дней отдохнувшая, с вареньем, целый рюкзак банок земляничного наварила, ходила по лесам. Грибов насушила, мяты набрала. Короче, радостная и с тяжелым грузом. Сейчас, думаю, с Олежкой варенья сестрам пошлю. Раз! Дверь закрыта на цепочку, на звонок не открывает никто. Несет табачной гарью, вонищей какой-то. Алкоголем. Пушок не выбежал навстречу, как всегда. Я в тревоге. Через час ожидания обратилась к соседу, как раз он вернулся с работы. Он топориком поддел, цепочку сорвал. Вхожу. Моя чистенькая квартирка обратилась в вокзальный сортир! Всюду грязь, грязное белье, мой диван как клоака, на моем белье спит посторонний мужчина. На кухне сидит Олежка пьяный-препьяный, там у него раскладушка, полная грязного барахла. Ну как так можно! Спрашиваю Олега, где кот Пушок, он меня матом в ответ, иди туда-то. Я ведь просила только, чтобы пожил Олег и кота постерег. Господи, какой был кошмар потом! Обе на меня вызверились, что я милицию вызвала того мужика выскребать, он не хотел уходить, а Олежка им очень дорожил, оказывается. Из-за Олежки они мне и запретили на дачу приезжать. Я все равно месяц выждала, в сентябре поехала, там ведь мои вещи на веранде. Только приехала, чайник поставила, соседка в дверь: а кто это тут? И, видимо, позвонила сестрам, приехал муж Ольги, отвратный тип, и сказал, это кража со взломом, мы тебя посадим. У нас пропали ценные вещи, какие? Спрашиваю, какие? Я только что приехала, два часа назад, вот мой билет с цифрами часа и минут, как я могла взять и увезти? Тут до Москвы сорок пять и больше минут езды, до станции пятнадцать минут да ждать поезда, глухая платформа Сорок третий километр, я и возвратиться бы сюда не успела. Главное, что у вас пропало? Деньги, говорит. Вот те на, приехали. Вы что, съехали с дачи в Москву, холодильник увезли, а деньги оставили? Он кричит: «Убирайся, мы тебя посадим. Вызову поселковую милицию». Во как. Убирайся. И вещей не разрешил своих же забрать. А я на исходе в дверях говорю: как бы вам не ошибиться, а то лишу наследства, вам не достанется все равно, я вас моложе и так и так вас переживу при вашем алкогольном образе жизни, а вот ваших детей лишу – он покраснел как свекла и начал еще хуже орать.

О. Приползут.

М. Я очень быстро сменила гнев на милость.

О. Ведь быстро убьют, чтобы не успела завещание изменить.

М. Да, я сразу же им позвонила, приезжайте обе, что вы, я вас прощаю, Пушка своего не забуду, но вы мне родные, и ваши дети тоже, но не ваши мужья, а этот Селиванов тебе, Ирка, давно изменяет, все в курсе. У него по четвергам и понедельникам другая жена, химик. Проследи. Елена стала смеяться, все давно это и без тебя знают, Маша. Открыла Америку. Ирка ей тоже кричит: а твой вообще ездит в публичный дом на Ново-Басманную улицу, причем вместе с Олегом, его там видели общие знакомые менты. Ирка с Еленой теперь не общаются. Со мной тоже не разговаривают.

О. Язык не поворачивается сказать, кто они, мама!

М. Неожиданная довольно у меня дочь.

О. Никогда вас не покину, хоть где буду. И слова «дочь» не произносите вслух, я давно уже не плакала.

М. Я уже не так молода, брать на удочерение, да мне и не дадут удочерить. И потом, впереди у нас Анджела и вереница других дочерей.

О. Мама! Я пойду на макаронную фабрику!

М. С большим трудом и это место удалось, они никто не хотят девушек с зоны. Просто это горячий цех и большая текучесть кадров.