– Э-э-э, ты кто?
– Валька смотрел мне за спину.

Я обернулся.

В беседку направлялось совершенно невобразимое существо, больше похожее на медведя, чем на человека. Почти двухметрового роста, в рванном комбинизоне, босиком. Из-под спутанных волос, падавших до плеч и до груди, поблескивали маленькие, какие-то желтовато-красные глазки.

– Не бойтесь, пацаны, - сказало существо тоненьким голоском.

Этот голосок, напоминающий кукольный, нас слегка успокоил. Мы подумали, что это какой-то, еще неизвестный нам, псих. Психов в нашем районе жило два и оба были безобидными. Первый - Вовка Хрущев, был маленький и все время пьяный. Днем он просил милостыню на паперти в центральной церкви, а вечерами бродил где попало и всем читал наизусть отрывки библии. Он почему-то считал себя половым гигантом, и все угрожал, будто изнасилует кого-нибудь из мальчишек. С похмелья он, наоборот, просил изнасиловать его, спускал холщевые штаны и демонстрировал прыщавую, тощую задницу. Но в целом, Хрущев был вполне безобидным психом, так как дальше разговоров никогда не заходил.

Второй, чистенький, весь какой-то выглаженный, старичек с аккуратно расчесанной бородкой, воображал себя регулировщиком. Он целыми днями стоял на перекрестках и указывал машинам, куда ехать. У него был самодельный жезл, покрашенный, как у милиционеров, вот только речь его никто не понимал, так как его слова состояли всего из нескольких, одинаковых звуков. Так обычно пытаются "говорить" глухонемые.

Здоровяк прошел в беседку и сел на пол, выставив черные, широкие ступни с крепкими, желтыми ногтями. Сидя на полу, он был вровень с нами, хотя мы сидели на скамейке.

Валька вспомнил, что он командир, и строго спросил:

– Чего надо-то?

– У меня деньги есть, - пропищал мужик.

Он засунул здоровую, как лопата, руку в карман, извернулся, нашарил там, вытащил тридцатирублевку, протянул Вальке.
– Пацан, сходи, купи мне коньяк с двумя костями, а на сдачу - себе, что хочешь.

Коньяком называлась гомыра, денатурированный спирт, который продавался в керосиновых лавках и стоил 18 рублей. На бутылках с гомырой изображали череп с костями, как на электробудках. Его покупали те, у кого были не кирогазы, а примусы, а некоторые мужики предпочитали денатурат сучку - водке за 23 рубля 50 копеек. У меня дома для доктора Дубовика покупали водку столичную, за тридцать рублей семьдесят копеек, это считалось дорого.

Валька мгновенно схватил денежку, мигнул Новожилову и слинял. Он, признаться, был скуповат, но в данной ситуации никто не сомневался, что Валька ни копейки не зажилит: общак - дело святое.

– А ты, - блеснул мужик на меня своими странными глазами из-за завесы волос, - сынок, закусь бы организовал. Сможешь?

Я весьма сомневался в своих возможностях на этот счет. Кухня была абсолютной маминой вотчиной и посторонние там не приветствовались. Но и отказаться было нельзя. Поэтому я поступил прмолинейно - сбегал домой, выпросил у мамы пару бутербродов с собой ("Не буду же я один есть, а пацаны смотреть!" "Сядь за стол и поешь, как человек!" "Ну, мы там играем, я пропущу!" "Сколько раз я тебе говорила, что на ходу естьь нельзя" Ну, мам, меня же ждут!" "Чтоб в последний раз, и не ешь на ходу!"), мигом прибежал обратно и выложил их перед мужиком.

Тут и Валька вернулся. Кроме гомыры, он принес кулек ирисок, кулек кедровых орех, две бутылки сладкого напитка "Крем-сода", четыре папиросины "Север" и здоровый кусок серы - сибирской жвачки из смолы сосновых деревьев.

– Все потратил, - сказал он, отдышавшись, - ты сам сказал. (Валька на улице ко всем взрослым обращался на "ты").

– Все путем, - пропищал мужик, - как договаривались. Стакан найдется?

В беседке выпивали часто, так что со стаканом проблем не было. Три граненных, увесистых стакана лежали на стропилах, под крышей. Вскоре стол был накрыт и был этот стол вполне приличным, а мои бутерброды - один с сыром, два с колбасой, выполняли роль деликатесов.

Мужик извлек откуда-то здоровенный кинжал с пластмассовой наборной рукояткой, разрезал каждый бутерброд на пять частей, набухал гамыру в один стакан до половины, а в два других - чуток, на доннышке, протянул стакан Вальке, а второй, чуть задумавшись, - мне.

– Вздрогнем, пацаны, вон закусь какая классная.

У меня внизу живота сразу похолодело. Я и водку-то еще ни разу не пробовал, а тут - гомыра, чистый спирт, подкрашеный какой-то гадостью!

Валька ехидно посмотрел на меня, чокнулся с мужиком, вывернул губы, чтоб не обжечь, одним глотком выпил денатурат и сразу, не выдыхая, запил "Крем-содой". Лицо его порозовело.

Выхода у меня не было. Я точно так же вывернул губы, выплеснул в рот розовую жидкость, с трудом проглотил, судорожно схватил бутылку с напитком и, едва не поперхнувшись, запил. Валька помрачнел, он надеялся, что я побоюсь. Другие пацаны смотрели на нас с опасливой завистью.

– Молодцы пацаны, - прокомментировал мужик, с интересом за нами наблюдавший своими странными глазками, - теперь я.

Он легко, как воду, выпил спирт, взял кусочек бутерброда с колбасой и не спеша начал его жевать.

Спирт пожег у меня в кишках и улегся. Стало легко и приятно. И очень здорово, что сидим такой дружной, мужской кампанией. Я дружелюбно посмотрел на Вальку, он ответил мне таким же взглядом. Ему тоже было хорошо.

– А вы кто?
– спросил, молчавший пока, Трегубов. Он был интеллигентным мальчиком, не умел драться, стеснялся девчонок, боялся темноты, но мы его принимали в кодлу, так как он здоров умел прикалывать, рассказывать всякие истории. Он много читал, мог по-памяти рассказать всего "Графа Монтекристо" или "Айвенго". Поэтому ему прощали даже очки.