Я пробралась через гэнкан и лабиринт коридоров к кабинету музыки. Проходя мимо классов, я пригибалась, чтобы меня не было видно в окна, выходящие в коридор. Я чувствовала себя ужасно глупо, но страх заставлял меня вести себя так. Я словно участвовала в сериалах про полицию, которые нравились Джуну, касаясь локтями пола школы.

Я думала о Томо, что бы на поляне в Нихондайре, о небе над ним. Издалека оно выглядело темным, словно вот-вот начнется дождь. Он сидел под огромным деревом и ждал меня? Я поползла быстрее.

Я прошла последний класс и поспешила к кабинету музыки. Я добралась до актового зала, в который вело несколько дверей. Я потянула холодную металлическую ручку ближайшей.

Дверь открылась, выпуская теплый затхлый воздух. Запах был застоявшимся и немного металлическим, словно слюной и жвачкой, словно старые пыльные ковры. Я беззвучно прошла между рядами кресел. Пол шел склоном к сцене, которую освещали три прожектора. Мои глаза привыкли, и я увидела его.

Джун сидел в черном кресле среди мерцающего света. Он был в белой рубашке и синих брюках, пиджак и сумка лежали на краю сцены. На запястье его чернел браслет, которым он прикрывал часть шрамов Ками. Он двигался в этом свете, и шипы на запястье, и серьга в ухе мерцали, напоминая вспышками азбуку Морзе, которую я не понимала.

Он держал скрипку прямо, а смычок в его руке чем-то напоминал шинай, вскинутый перед боем. Я поискала взглядом Икеду за черным пианино, что притаилось в тени на сцене, но ее там не было. Мы с Джуном были одни, а затхлый воздух давил тишиной.

Он провел смычком по струнам.

Богатый звук наполнил воздух, проникая в мое сердце. Паника отступила на миг. Его жизнь была спокойной, в отличие от моей. Джун был спокойным озером, Томо был водопадом. А я была водой, что лилась куда угодно, но не могла придать себе желаемую форму.

Звук скрипки заполнял зал. Мелодия быстро взлетала до высоких нот и возвращалась к спокойным отрывкам. Тон был и грустным, и радостным, горькое смирение с привкусом надежды. Бетховен? Нет… но я знала эту мелодию. Мама слушала ее, когда писала статью о местном скрипаче, что присоединился к оркестру Нью-Йорка.

Бах. Это точно он. Одна из его сюит. Низкие ноты проникали под кожу. Я подняла голову и застыла.

Ленты чернил кружились в воздухе, напоминая замедленное движение узких флагов на башенках замка. Они мерцали радугой, содрогаясь от каждой ноты, извлекаемой Джуном из скрипки. Они развевались в воздухе, словно шарфы. Они касались друг друга, и в свете прожектором мерцали облачка золотой пыли, словно тусклые звезды.

Я никогда еще не видела чернила такими. А Джун даже не рисовал. Это напоминало слова Томо о том, что чернила используют его как холст. Джун был холстом, чернила рисовали вокруг него красивые узоры.

Сюита Баха подошла к концу, Джун начал следующую, не открывая глаза. Но он моргнул, когда его пальцы задели струны, и тогда увидел меня.

Мелодия затихла. Меня окружила тишина.

– Кэти, - сказал он, ленты чернил таяли, оставляя после себя лишь золотистую пыль, словно следы от фейерверка.

– Джун, - ответила я, чувствуя себя ужасно уязвимой. Я вспомнила о чернилах на досках, крики боли Томо и краны, из которых лились чернила.

Джун нахмурился, увидев выражение моего лица.

– Доушта? – спросил он, опуская скрипку. Он оставил инструмент рядом с креслом. – Что случилось?

– Томохиро, - сказала я, было странно использовать его полное имя. Это напоминало то, как я потакала Томо, называя Джуна по фамилии, только теперь я пыталась сгладить неловкость с Джуном, отдаляясь от Томо. Только из вежливости. Как и все здесь.

– С ним что-то случилось? – спросил он. Встав с кресла, он приблизился ко мне и опустился на край сцены. Если бы он вытянул ноги, то коснулся бы моего локтя.

– В школе, - сказала я. – Когда мы пришли на уроки, все доски были исписаны чернилами. Огромные кандзи от пола до потолка. Это было ужасно. Везде говорилось о смерти и предательстве, о том, что выхода нет.

– Чэ, - выругался Джун, покрутив пальцами серьгу в ухе. – И все это видели?