Он взглянул на еду с подозрением.

– Что?

– Он отравлен?

– Эй, это ты пугаешь, а не я, - сказала я.

Он усмехнулся и откусил, крошки упали на его рисунок лошади.

– А ты неплох в анатомии, - сказала я.

– Пропорции не те, - сказал он. – Я никогда не видел настоящую лошадь.

Я застыла.

– Никогда?

– В Шизуоке не так и много лошадей, Грин.

– И ты не катался по Японии или другим странам?

– Отец однажды брал нас по делам в Париж, когда он был счастливее.

– Париж?

– Mais bien s^ur, мадемуазель, - французский перекатывался на его языке, я мое тело задрожало. Зря я решила проводить с ним больше времени. Я должна сидеть дома и пытаться забыть его, влюбиться в Танаку или Джуна. Томохиро не заметил мою безмолвную борьбу, он погрузился в воспоминания. – Я потерялся, и папа с мамой были в панике. Они искали повсюду, подключили полицию. Мне было около шести.

– И где ты был? – было сложно представить шестилетнего Томохиро, что потерялся и плачет, прося найти маму.

Томохиро ухмыльнулся.

– Я рисовал в Лувре.

Ну, конечно.

– Тебе так сильно нравится искусство?

– Я не могу это объяснить, - сказал он, выписывая хвост лошади. – Это не совсем любовь. Я должен рисовать. Это… принуждение.

– А это не то же самое?

– Соу да нэ… - отозвался он.

– Юу?

– Хмм? – он рисовал едва заметные линии, очерчивая дикую гриву лошади, и она выглядела такой правдоподобной, что хотелось запустить в нее пальцы.

– Твой друг из клуба кендо, тот с… - я не знала, как правильно сказать на японском, а потому переключилась на английский. – Тот с обесцвеченными волосами…

– Обесцвеченными? – повторил он на английском, я не знала, как точно перевести.

– Светлее, чем у блондина, - сказала я. – Почти белыми.

Томохиро усмехнулся.

– Сато? – сказал он. – Ишикава Сатоши?

Так у него все же было имя.

– Он тоже рисует?

Томохиро рассмеялся, и этот звук зазвенел в моих ушах.

– Зэнзэн, - сказал он. – Он и ровную линию нарисовать не сможет.

– Любопытно, - сказала я, прикусив губу и вздохнув, - мне показалось, что у него была татуировка.

Томохиро выронил ручку. Она покатилась по странице и с тихим стуком упала на влажную траву. А он схватился за обложку блокнота и закрыл его. Рисунок лошади исчез из виду, но я была уверена, что он нарисовал ее с опущенной вниз головой, а не повернутой к плечу, каким рисунок был миг назад.

– Что ты сказала?

– Я ничего не сказала, - ответила я. – Просто показалось, что у него есть татуировка.

Он медленно выдохнул, склонившись над блокнотом.

– Да, - сказал он. – У него есть татуировка.

Все внутри меня вопило, что это правда. Все правда. Иначе почему он так себя вел?

– Ишикава… он…

– Это тебя так беспокоит? – сказал он резким тоном. Я почувствовала укол вины, но это лишь разозлило меня.

Я не сказала ничего неправильного.

– Он твой лучший друг, - сказала я. – Я беспокоюсь, что он опасный.

– Разве я не сказал тебе держаться подальше? – огрызнулся он.

– Может, успокоишься? – сказала я, но перевод получился не совсем верным, и он смутился. Его глаза потемнели, а голова склонялась все ниже, пока подбородок не коснулся блокнота. А потом я заметила, как из бумаги вытекает темная жидкость.