– М-м-м-мяу-у-у-у-у… – яростно возгласил глас.

– Аоу-у-у-у-у… – гнусаво пробасил другой от трубы.

И слышен был прыжок мягких лап, и под самым оконцем в хищном урчании снова закипел бешеный бой…

Князь Василий не выдержал и зло расхохотался.

– Да ложитесь вы, дуры, спать!.. – крикнул он. – Долго ли еще вы хороводиться-то будете?.. Ну, живо у меня по местам…

Споро затопали босые ноги разбегавшихся по хоромам девок и старух. Сердца их радостно бились: ничего, знать, на этот раз не будет!

Но всех, может быть, довольнее несостоявшимся светопреставлением на Москве была дотошная княгиня Голенина. Она довольно-таки помучилась в эту ночь, но, когда из пророчеств богоносных отец ничего не вышло, она сразу радостно ожила.

– Ну что?! – подбоченивалась она. – Я всегда говорила, что ничего не будет. Это батюшки нарочно придумали, чтобы общий народ попугать, чтобы он их лутче слушался… Я уж знаю!..

И на радостях отписала Волоколамскому монастырю добрый лесок…

Весна пылала радостными пожарами. Всюду играли, пенились и журчали потоки мутной воды. С крыш звенели последние уже капели. В солнечной вышине разливались жаворонки. Грачи разгуливали по бурым луговинам и оглушительно кричали вокруг косматых гнезд своих. А Москва и вся Русь кипела спорами. Еретики и всякие вольнодумцы со смеху покатывались:

– Ну что, недотепы?.. Как теперь с преданиями-то святоотческими будет? Где же ваши учителя и наставники? Или все попрятались? Когда вы бараньем-то быть перестанете?.. Ну, будут гласы, вострубят ангелы, ну, конец миру – так по кой же пес монахи-то столько земель да золота за это время набрали? Вот они теперь на вашей земельке царствовать будут, а вы ходите округ да облизывайтесь… И годно!.. Вам, чертям толстомясым, говорили… А вы: собор сбирай, засудим, сожгем!.. Ну а теперь кого жечь-то надо?..

Православные были смущены. Но положение спас Данила Агнече Ходило.

– И дива никакого нету!.. – победоносно бросил он вольнодумцам-брехунцам. – Отмолили святители у Господа землю Русскую и нас всех, грешных, только всех и делов… Ишь, тожа умники выискались!..

Православные ожили. По-прежнему церкви были полны, по-прежнему исправно служились панихиды, сорокоусты, молебны и все, что полагается, и рука дающего не оскудевала… Данила Агнече Ходило неистовствовал:

– Вся эта пря и мнение только Бога бесчестят!.. – грозно блистая очами, разрумянившись, шумел он. – Нечего велеречествовать и опытовать не свое, яже тебе не дана суть… Что убо привлачаешь вещь, от нее же пострадать имаше? – зловеще намекал он на что-то тайное. – Не играй таковым, человече!..

Иосиф, чрезвычайно раздобревший за последнее время, одобрял рвение своего любимого инока, всячески отличал его и думал, куда бы его получше определить. Нет, этому не овчину скупать, не тивунить по необозримым вотчинам монастырским, не деньги мужикам в рост раздавать – ему, большому кораблю, Господь, видимо, сулит и большое плавание. Игуменом надо бы его куды-нито поставить, да жаль отпускать такого ловкого парня от себя… И Иосиф, как пророк во Израиле, вставал пред людьми и громил:

– Всему шатанию нашему мати – мнение… Ежели бы три года назад на соборе еретиков предали бы сожжению, так небось поджали бы сии волки словесные поганый хвост свой… А у нас все высокоумничают: как можно казнити человека за мнение? А за что же его и казнити, как не за мнение? Не говорится ли в толковании святого Евсевия, епископа Эмесского, на деяния апостольские, что убийство ради Бога не есть убийство? Не убил ли Моисей нарушителя субботы? Не убил ли Иисус Навин Ахара, Финеес – Замвия, Самуил – Агага, царя Амаликова, апостол Петр – Ананию и Сапфиру? А сам Христос торжников не просто из храма изгна, но бесчестным биением плетеным бия и опрокидывая пенязников доски… А у нас людкостью своей все величались и, погляди, до чего достукались: ты уж перед ними и слова молыть не смей в защиту Святой Православной Церкви!..

Но ничто не выводило так его и других ратоборцев за Церковь Божию из себя, как дерзкие голоса, которые утверждали, что, по случаю кончины мира, слишком уж разбогатели монастыри, что не приличествует инокам владети «селы и рабы». И добро бы общий народ болтал неподобное! Нет, и князь Василий Патрикеев, бахвал, везде открыто о том говорит, и Аленка, вдова Ивана Молодого, тоже в дело путается; шла бы к своему отцу-молдаванину да там и поучала бы, сорока бесхвостая!.. И многие старые бояре туда же гнут… Да и старцы из-за Волги подъелдыкивают: должны-де монахи кормитися рукоделием… А великий государь помалкивает: любо ему земельку-то у святых обителей оттягать… Сейчас бы своим шепотникам да наушникам всю роздал бы: так и стоят вокруг него, бесстыдные, так в очи и глядят, так и ждут, как бы еще чего урвать, утробы ненасытные!..

Но беззаботно среди всего мнения жил, трудился и пьянствовал глава Церкви Православной добродушный митрополит Зосима с дружками своими. Погреба владыки были обильно снабжены медами охотницкими, пивом всяким и винами, а столовое кушание его тоже надо бы было лучше, да некуды…

– А ну, братие, по случаю спасения от Страшного Суда Господня изопьем Божией милостию медку!.. – уже охмелев, говорил старый греховодник. – Так-то вот…

А тут, братие, иконку я себе какую добыл – воистину заглядение!.. Эй, ты там, Ванюха, заверни нос за ухо, – крикнул он своему служке, – подай-ка нам иконку, что вчерась мне принесли… ну, безголовую-то… Да и рукописание иже во святых преподобного отца нашего Пахомия Логофета новое подай…

Его собрание всяких православных диковинок славилось среди вольнодумцев. Были у него Троеручицы замечательные, и иконы с чертями, и святые с песьей головой, и голые Адам с Евой, над которыми долго качал он своим белым клобуком… Служка подал новое приобретение владыки.

На ярко размалеванной доске был изображен всадник в латах, но без головы, которую он держал в правой руке, а левой вел в поводу коня.

– Это раб Божий святой Меркурий… – весело засипел владыка. – Дело сие было в Смоленске во времена Батыевы. Божья Матерь явилась Меркурию в сновидении и повелела ему разделаться с татарами. Тот сперва поуперся: да нюжли у Тебя, мол, Матушка, не хватает сил небесных? Но потом одумался, один разбил полчища татарские, а затем явился к нему юнош некий светлый и по повелению Богородицы отсек ему главу. Святой взял – видите? – главу своя в одну руку, коня в другую и так пошел в Смоленск, и все люди, глядя на него, дивились смотрению Божию. В Смоленске он лег, честно предал душу Богу, а конь его стал невидим. Явился было к телу епископ со попы, чтобы совершить погребение, но святой не давался им. И вот через три дня из собора в великой светлости, подобная заре солнечной, вышла Богородица с архистратигами Михаилом и Гавриилом, взяла тело его в полу и положила его в соборе, где оно и ныне, всеми видимое, творит чудеса во славу Божию…