Шрифт:
– Ты!.. – строго окрикнул его молодой голос. – Чего под коня лезешь?..
Он испуганно отскочил в сторону: то был молодой князь Холмский. Богатый наряд его резко подчеркивал его бледное, потухшее лицо. За ним спели его охотники. По всему видно было, что они сделали неблизкий путь. Митьку точно осенило.
– Батюшка князь, милостивец… – закланялся и заскулил он. – А я сколько время уж тебя выглядаю… Кормилец ты мой…
– Чего тебе еще? – нахмурился князь Андрей. – Нужно милостыни, так на двор иди…
– Нет, нет, дельце к тебе есть, княже… – таинственно и страшно подмигнул Митька своими кровавыми глазами. – Словечко тебе сказать надо…
– Что еще там у тебя? – недоверчиво спросил князь.
Он сделал знак своим охотникам, чтобы они ехали домой – хоромы его были рядом, – а Митька, опять подмигнув, ближе подошел к коню, который грыз в белой пене удила и косил на урода горячим глазом. И с первых же слов урода князь побелел…
– Вот, княже, батюшка, кормилец ты наш, дела-то какие завязываются!.. – говорил Митька, и весь вид его был таков, словно он каждый миг ждал плети. – Как же, думаю, не скажу я князю, когда я его княгинюшкой только и на белом свете жив?.. Ну, слюбились там, пущай, дело молодое, но как же мне благодетеля-то моего не остеречи? Только ты уж мотри, княже, не выдай как меня… Мы люди маленькие, и нас всякий враз слопать может. А я уж буду служить тебе всей душой…
Князь Андрей швырнул ему кису с деньгами.
– Пошел прочь!.. – сказал он. – И чтобы я тебя больше не видел!
– Ах, батюшка… Княже, родимый!.. – будто бы страшно перепугался Митька. – Да не тревожь ты так сердца своего ретивого!.. Ведь я сам там буду, я поберегу княгинюшку-то… Я ветру дохнуть на нее не дам, а не то что.
Митька понял, что он увлекся и переиграл: золота, знамо дело, прибавилось здорово, но княгинюшку-то теперь, пожалуй, и не ухватишь… Погано дело!.. И он, ничего не видя, поплелся в кабак…
Князь Андрей уже не слышал его. В душе его была боль смертная. Он ждал все, надеялся, что наваждение пройдет и Стеша вернется к нему. И она сказывала тогда, что ничего между ней и князем Василием не было, а этот бродяга говорит, что князь Василий с ней в саду у них видается. И опять это богомолье – с ее это ведома или нет?.. А ведь он чистоте ее милой верил…
На дворе залились собаки, загремели цепи их, и отроки, выбежав, приняли коня…
Он сказался больным и, велев никого не пускать к себе, лег. «И как князь Василий, с которым он жил душа в душу с детских лет, мог все же решиться на такое дело? И как помешать им? Ну, вмешается он, расстроит у них все, а дальше что? По-прежнему все трое несчастными останутся. И теперь Стеша хоть жалеет его, а тогда, может, и возненавидит навсегда. Но, – страшной усмешкой усмехнулся он, – не передать же, в самом деле, князю Василью свою венчанную жену: на, мол, бери… А почему бы и нет? – встала мысль. – Пусть хоть она будет счастлива…» Но сердце дымилось, точно дымами пожарными, ревностью, и он чувствовал, что на это его не хватит…
Узнав, что мужу неможется, Стеша приказала отложить богомолье, но князь Андрей воспротивился.
– Нет, нет, поезжай… – сказал он. – Это я так, заморился маленько, а может, и продуло… Ничего, поезжай…
Лучше хоть какой-нибудь конец, чем эта мука неизбывная.
И когда поутру колымага со Стешей и Ненилой, окруженная вершниками и сенными девушками верхом, выкатилась с широкого двора и тяжело заколыхалась по колеям и выбоинам дороги, он, ничего не видя, поднялся к себе, бросился ничком на постель и, закусив руку зубами, застыл в смертельной боли… Выхода нет: пусть будет что будет… Но с каждой минутой в нем нарастало нетерпение узнать, как именно все решится. И может быть, он там ей нужен будет. Как мог он отпустить ее одну?.. Он заметался по горнице, лег опять, опять впился зубами в руку и опять вскочил и с тихим стоном стал качаться из стороны в сторону… И вдруг взорвался и бросился во двор.
– Коня!.. – крикнул он. – Филатка, ты поедешь со мной… И подбери еще человек пять вершников поудалее… Живо!..
И запылила осенняя, солнечная дорога под бешеным скоком коней.
Не миновали они и Лосиного острова, как вдали, среди полей завидели они пестрый поезд княгини, медлительно тянувшийся в золотые дали. Придержали уже покрывшихся потом коней и медленно поехали следом. Князь Андрей был весь глаза. И в глазах этих не было ничего, кроме тяжелой колымаги, катившейся вдали по солнечной дороге…
Около полден поезд княгини остановился отдохнуть на опушке золотого леса. Остановился и князь Андрей со своими вершниками. А поехала опять колымага, поехали следом и они. Страшная минута приближалась. Андрей, покорно свесив голову и покусывая черешок золотого липового листа, который поймал он на лету, все гадал, что сейчас будет…
– Княже, – услыхал он вдруг голос Филатки, лихого псаря. – Что-то у наших там словно не так…
Князь Андрей вздрогнул. Из золотого леса на колымагу бросились толпой какие-то люди, и началась свалка.
– За мной!.. – коротко бросил князь Андрей.
Кони полетели.
Подскакав к пестрой толпе, князь Андрей увидел: Стеша, бледная, с горящими глазами, стояла перед другом его, Васильем, а тот, повесив голову, слушал ее. Князь Андрей разом слетел с седла и повелительным жестом приказал всем отойти прочь. Оборванцы с Митькой во главе сразу исчезли в золотом лесу. Ненила, вся серая, творила дрожащими губами молитву. Вершники сгрудились за колымагой.
– Князь Василий… – хриплым голосом с усилием выговорил наконец князь Андрей. – Ты был мне не другом… а братом… Я и теперь хотел бы говорить с тобой по-старому… Понимаю: не вольны мы… в сердце своем… Говори…