Шрифт:
– Ну, пошумят, пошумят да и отойдут… – усмехнулся Жареный. – Кто новгородцев не знает?
– А заметили вы, бояре, – спросил Берсень, – что колокол их совсем не так звонит, как наши московские колокола? Сколько бы их враз ни звонило, его всегда слышно…
– Да… – сказал князь Семен. – Его сразу отличишь. И чистый такой голос – словно он песню поет какую.
– Ох, не до песен нам, братцы!.. – вздохнул князь Иван. – Загорится под Новгородом, а там пойдет и с других углов забирать…
– Я и говорю, что дела не хвали… – сказал князь Семен. – Великий государь вызывал к себе Аристотеля и повелел ему поспешать пушки новые лить… Ежели пойдет он теперь ратью против Новгорода, – а он крепко против них опалился, – пожалуй, на этот раз от Новгорода-то и мокрого места не останется. А на татар словно и внимания не обращает: татарщина-то [19] нами ведь девять лет, кажись, не плочена… Знамо дело, татары против прежнего ослабели, ну а все же глядеть с кондачка на Орду, по-моему, не следовало бы… И Кремля достроить не дадут, опять из-за Москвы-реки высыплют… А-а, жалуйте, гости дорогие… – ласково обратился он к новым гостям, которые вошли в клеть. – Милости просим!..
19
Дань татарам.
То был князь Данила Холмский, высокий, тучный старик с сивой бородой на два посада, и любимец государев дьяк Федор Курицын. Опять степенно раскланялись все, осведомились о здоровье неторопливо и уселись.
– Так… – сказал князь Иван Патрикеев. – Так что же, по-твоему, нам делать надобно?.. Это мы о делах наших толкуем, – пояснил он вновь прибывшим. – Что-то словно у нас они маленько позапутались… Ты сам знаешь, не больно нас много, однодумов-то, да и то есть промежду нас и такие, что, пожалуй его государь окольничим или сына его рындой, он враз от дела отшатнется и против нас станет…
Все ходили вокруг да около. Вся суть забот их была в том, что великий государь с каждым днем забирал все больше да больше силы и оттирал их на задний план. Но говорить напрямки опасались: с Иваном шутки были плохи. Князь Семен заглянул за дверь.
– Ну, что же там? – спросил он старого дворецкого.
– Все готово, княже… – поклонился тот в пояс.
– Жалуйте, гости дорогие, хлеба-соли наших откушать… – обратился приветливо князь Семен к гостям. – Батюшка, князь Данила, князь Василий, жалуйте…
Он знал, что за чарками языки развяжутся скорее.
Все направились в сени. Князь Василий едва оторвался от фряжской Богородицы, с которой он глаз не сводил, и подавил тяжелый вздох…
Все, помолившись, чинно расселись за отягченный всякими брашнами и питиями стол. Посуда была вся деревянная, с позолоченными краями, изготовленная монахами по монастырям. Оловянные торели и блюда были еще большой редкостью. Тарелок, вилок, ножей не полагалось совсем, ели перстами. Хрусталь был такой редкостью, что его упоминали даже в завещаниях. У князя Семена все было богаче других, но все же простота большая была во всем обиходе. Роскошью были разве только серебряные кубки, которые стояли перед каждым гостем: они были обязательны, чтобы пить здравицы.
– Ну, во здравие великого государя…
Все выпили до дна, но без большого воодушевления… Расчеты князя Семена оправдались: языки стали мало-помалу развязываться. В молчанку играть было невозможно, дело не терпело. Если большие князья отстаивали свои права и преимущества, то люди середние, как Берсень или дьяки, те стремились дать Руси во всем порядок.
– Так вот, гости дорогие, быка надо нам брать за рога… – сказал князь Семен. – Ходить вокруг да около времени нету. Жизнь пошла у нас не по старине, не по обычаю…
– Верно, княже… – согласился бойкий Берсень. – С тех пор, как Софья у нас появилась, и началось это нестроение наше. Которая земля переставляет свои обычаи, та недолго стоит. Теперь государь, запершись, все дела государские у постели решает. На людях он показывает, что встречь слово любит, что не гневается даже, когда к делу, и на поносные и укоризненные слова, а потом все на свой салтык повернет. В старину так не водилось. В старину бояр и советников слушали. С этим высокоумием и несоветием великого государя трудно земле управу дать…
– Вон Курбский все об отъезде толкует… – сказал князь Данила Холмский. – Может, он и отъедет, а может, и голову тут оставит. С великим государем жди всего. Софья-то, сказывают, беременна. Ежели она родит государю сына, положение ее станет еще крепче: Ивана Молодого великий государь не больно жалует…
– Да чего там и жаловать: ни с чем пирог… – сказал сурово дьяк Жареный.
– Ох, как бы не ошибиться тут!.. – покачал тяжелой головой своей князь Семен. – Думается все мне, что Иван рохлей только прикидывается, а коготки есть и у него. Может, потому он все и охает, что при ндравном родителе-то эдак жить покойнее… Ну, во здравие дорогих гостей!.. Князь Данила, что же ты?