— Командование дивизии знало о переходе военнослужащих на сторону врага. По крайне мере, с того времени, когда был заколот командир батареи 45 мм пушек 400-го полка, а личный состав батареи исчез. Потери мною указывались в ежедневных оперативных сводках, но оперсводки не шли дальше дивизионного пункта сбора донесений. Копии сводок у меня.

Я подошёл к столу и положил сводки перед Кагановичем.

— Я пытался доложить об этом в штаб армии по телефону, но каждый раз связь «рвалась». Только позавчера мне, наконец, удалось в иносказательной форме доложить о ЧП заместителю начальника штаба армии полковнику Ляскину. А ведь когда перешли к врагу большая часть рот батальона, занимавшего оборону по Тереку, образовалась пустота, которой враг не воспользовался, видимо, случайно. А могло быть иначе…

Подполковник Саркисян бросал на меня сердитые взгляды, не оправдал я его надежд.

— Знаешь, дорогой, ты теперь совсем наш. Мы будем тебя называть не Рогов, а Рогоян! — говорил совсем недавно мне комдив в присутствии штабных работников.

После моего выступления, Каганович сказал-спросил:

— Я думаю, на этом закончим?

Все утвердительно кивнули. Поднялся генерал-лейтенант Масленников:

— Подполковник Саркисян, вы освобождены от должности командира дивизии и поедите со мною. Старший батальонный комиссар Айрепетян и начальник политотдела понижаются в звании и должности и отзываются в распоряжение политуправления. Командовать дивизией временно будет подполковник Казарян. Можете быть свободны, товарищи. Всё.

Все встали и начали выходить. Л. М. Каганович, дойдя до двери, вдруг повернулся и подошёл ко мне:

— Мы надеемся на вас, товарищ Рогов!

После это пожал мне руку. Я стоял и растерянно улыбался.

Вслед за Кагановичем, пожал мне руку и генерал Масленников, сказав:

— Не забывайте, Рогов, что вы в дивизии один.

Что он этим хотел сказать?

Следовавший за Кагановичем генерал-майор, его адъютант, похоже, стал задавать мне вопросы и записывать ответы. Имя? Отчество? С какого года в армии? Военное образование? Партийность? Давно ли на фронте? И тому подобное… И всё это на ходу.

Начальство уехало. А я пожалел Саркисяна. Он был неплохим человеком, и «не заедался», вообще-то. При нём я почувствовал свою силу, как начальник штаба дивизии, Почему? Он не подавлял меня своим авторитетом. Да, жаль человека.

Когда начальство уехало, батальонный комиссар Данилов воскликнул:

— Теперь жди, начальник штаба, или орден, или полковника! Члены политбюро ЦК ВКП(б) так просто руки не пожимают! Не такое у них положение! Это же соратник Великого Сталина!

Прогноз Данилова не оправдался, как это ни странно, что-то этому помешало. Да, собственно, эти слова прошли мимо моего сердца и ума. Какие-то были у меня сомнения в реальности предсказаний Данилова. Хотя я и знал, что Берия, бывший в то время на Кавказе, и Каганович, своей властью «делали» одних генералами, а других, наоборот, снижали в должности и звании.

— Между прочим, Данилов, это второй Член Политбюро, пожавший мне руку, — с интригующими нотками в голосе, проговорил я.

— Смотри ты! А кто был первый? — живо отреагировал Данилов.

— Маршал Советского Союза Клемент Ефремович Ворошилов, вот кто! Тогда он был проще, просто Наркомвоенмор и носил гимнастёрку с синими петлицами кавалериста без знаков различия.

— Так это было давно…

— Давно, в 1930-м году. Хочешь расскажу? Это было в 1930 году, когда К. Е. Ворошилов приезжал с инспекцией на Дальний Восток, а наша Владивостокская пехотная школа имени 3-его Коминтерна была в Никольск-Уссурийский летних лагерях. Кстати, Никольск-Уссурийск с тех пор стал называться Ворошилов-Уссурийском, в честь Члена Политбюро ЦК ВКП(б), Председателя Реввоенсовета и Наркомвоенмора К. Е. Ворошилова и в связи с его приездом в Дальневосточный край.

Перед курсантами Владивостокской пехотной школы К. Е. Ворошилов выступил на митинге. Митинг проходил на плацу перед передней линейкой, и я хорошо Ворошилова разглядел. А почему он пожал мне руку? Так меня назначил начальник школы дежурным по кухне. Знаешь, как бывает перед приездом начальства? Командование школы утречком, перед приездом Клемента Ефремовича, подменило некоторых курсантов из числа заступивших в наряд вечером, другими, более грамотными и расторопными. Хотя меня и не считали достойным, вообще-то курсантом, по разным причинам, в частности из-за невыдержанности, но в данном случае я оказался тем, кому доверили начальник школы и комиссар, не посрамить честь нашей Владивостокской пехотной школы. Соловую и кухню, конечно, и без меня привели в идеальный порядок. А я только много раз репетировал свой доклад начальству. И, когда Наркомвоенмор вошёл, я не удивление чётко, при отличном строевом виде, доложил ему. А было мне в ту пору только-только восемнадцать лет, и был я самым молодым не только на втором курсе, но и во всей школе!

Вот тогда, после моего доклада, и пожал мне Ворошилов руку. А приготовлены была в тот день на обед окрошка мясная сборная на холодном хлебном квасе, стояла жара! А ещё биточки мясные с рисовым гарниром и компот из консервированных абрикосов. Клемент Ефремович поинтересовался, а всегда ли так кормят курсантов или только по случаю его приезда?

После посещения столовой, Ворошилов пошёл к лошадям, кавалерист же!

Но это не всё, товарищ Данилов. Через несколько дней наша школа инспектировалась по стрельбе. И подвело школу одно упражнение для станковых пулемётов. Мишень — батальонная пушка, а дистанция 1200 метров! Это упражнение не выполнил ни один из выделенных для стрельбы курсантов, был порывистый ветер. Тогда Ворошилов разрешил дополнительно отстрелять любым, по выбору начальника школы, курсантам. Начальник школы Филатов Пётр Михайлович, выбрал меня и курсанта Ивана Ефременко. И я, представь себе, выполнил упражнение на отлично! Да и повезло мне, к вечеру ветер стих. Ефременко выполнил упражнение на хорошо. Конечно, Ворошилов похвалил меня.