К ней спешил дядя Лестан. Дядя Лестан. Он весь сиял – и шагал к ней. Дядя Лестан в своем красном бархатном камзоле, в черных ботинках. Бесстрашный, неудержимый. Он шагал к ней, распахнув объятия.

– Роуз! – вскричал он.

Она из последних сил выкрикнула его имя:

– Дядя Лестан, забери меня! Пожалуйста, не дай им… Помоги мне!

Гарднер придушил ее сильнее, мешая говорить.

Но дядя Лестан склонился над ней. Лицо его сияло в свете свечей, бесчисленных свечей.

– Помоги! – простонала она, и он нагнулся поближе и поцеловал ее. Шею пронзили иглы, ужасные острые иглы.

– Крови не хватает! – воскликнул Мариус.

– Хватает, чтобы впустить меня, – возразил дядя Лестан.

Тьма вокруг сгущалась, набирала вес, массу, тяжесть. Гарднер, миссис Хейдс и бабушка говорили хором. «Она умирает», – сказал кто-то, должно быть, кто-то из девочек из той школы, ужасной школы, но остальные смеялись и скандировали: «Притвора, лгунья, шлюха!» Смех раскатывался во тьме, а Гарднер декламировал нараспев: «Ты моя, Роуз, я прощаю тебя за все, что ты сделала. Ты моя!»

Дядя Лестан схватил Гарднера за горло и поволок прочь. Гарднер рычал и отбивался, прокусил дяде Лестану руку, но тот дернул его за голову, растягивая шею профессора, точно сморщенный эластичный носок. Роуз ахнула, закричала – а голова Гарднера тем временем словно растаяла: рот стек вниз, глаза стекли вниз, жидкие, черные и омерзительные. То, что осталось от головы, болталось на сморщенной сломанной шее, а тело осело в море крови. Прекрасной крови.

– Роуз, пей мою кровь! – велел дядя Лестан. – Я – Кровь! Я – жизнь!

– Не делай этого, дитя! – истошно завопила миссис Хейдс.

Роуз протянула руку к золотым локонам дяди Лестана, его сияющему лицу.

Твоя кровь.

Горячая жидкость наполнила рот девушки. Из уст ее вырвался протяжный стон. Она вся превратилась в сплошной стон, снова и снова глотала эту божественную влагу. Кровь Небес!

Тело Гарднера плыло в потоке крови, темно-рубиновой, почти черной. Лицо миссис Хейдс словно бы растянулось во все стороны, превратилось в огромную блестящую белую маску призрака. Дядя Лестан схватил и разорвал ее. Точно ветхую вуаль. Голос миссис Хейдс замер, лицо угасло. Как будто сожгли флаг. Дядя Лестан швырнул остатки в поток бурной крови. Течение подхватило и бабушку, злую старуху из Техаса, и она уплывала все дальше и дальше, протягивая руки, бледнея, исчезая в кровавой реке.

Совсем как у Данте – река крови, стремительная, алая, пузырящаяся, черная, прекрасная.

– Ад не властен над нами, – промолвил дядя Лестан.

– Нет, не властен, – прошептала она, и они вместе начали подниматься вверх, вверх, совсем как тогда, над греческим островом, что разваливался на куски под ними – на куски, падающие в пенное синее море.

– Дитя крови, кровавый цветок, кровавая Роуз, – твердил дядя Лестан.

В его объятиях она была в безопасности. Приоткрытые губы девушки прижимались к его шее, и кровь его толчками входила в ее тело, билась под кожей, растекалась волной колючих мурашек. Она видела его сердце, кроваво-красное сердце, пульсирующее и яркое, видела длинные прекрасные побеги его крови, что окружали ее сердце, смыкались вокруг, и его сердце словно бы полыхало огнем, и ее сердце тоже – а когда он говорил, словам его вторил другой, зычный и гулкий, голос.

– Прелестнейший цветок Сада Зла, – сказал он. – Жизнь вечная.

Роуз посмотрела вниз. Дымящиеся клубы тьмы исчезали, таяли. Темная река крови пропала. Под покрывалом тумана мир сверкал и переливался тысячами и тысячами крохотных огоньков, а над ними раскинулось небо – со всех сторон их окружало безбрежное небо, целые галактики песен, историй и музыки – музыки сфер.

– Возлюбленная Роуз, теперь ты с нами, – промолвил дядя Лестан. С ней, с нами, добавил второй, гулкий голос.

Слова втекали в нее с потоком крови, пульсирующей в руках и ногах, горящей под кожей. Мариус нашептывал Роуз на ухо, что она теперь принадлежит им, а губы Пандоры касались ее лба, а Виктор – Виктор сжимал ее в объятиях вместе с дядей Лестаном. Невеста моя!

– Ты всегда была моей, – сказал дядя Лестан. – Для этой участи ты родилась. Моя отважная Роуз! И теперь ты с нами, ты одна из нас. Мы народ луны и звезд.

Сегодня в особняке «Врата Троицы» было тихо. Лишь Сибель с Антуаном играли дуэт в гостиной, а Бенджи наверху доверительно беседовал с лучшим другом. Лучшим другом для него был весь мир.

Рошаманд с Бенедиктом и Алессандрой отправились в оперу. Арман и Дэниел Моллой пошли вместе поохотиться под теплым дождем.

Флавий, Авикус, Зенобия и Дэвис вернулись домой в Женеву вместе с пылким и отчаявшимся вампиром по имени Убивец, что постучался в двери, облаченный в старые брезентовые штаны и оборванную куртку из оленьей кожи, и умолял впустить его. Друг Дэвиса, юного возлюбленного Грегори. Конечно, его встретили распахнутыми объятиями.

Джесси и Дэвид вместе с Сетом и Фаридом отбыли в Амазонию, в старое убежище Маарет.

Сиврейн со всей семьей тоже вернулась домой, а Ноткер со своими певцами и музыкантами – в Альпы.

Мариус остался. Он трудился в Тюдоровской библиотеке над сводом законов, что должен был со временем предъявить Лестату. С ним остался и Эверар де Ланден. Он сидел, уткнувшись в старинную книгу поэзии Елизаветинской эпохи, и время от времени отрывал Мариуса от занятий, чтобы тот объяснил ему очередную фразу или слово.