– Это все ты сделал! – восклицала она. Они говорили на древнем наречии, но я улавливал образы. Неужели, спрашивала она, это он сжег приют в Боливии? Он, да? А побоище в Перу? А другие пожарища? Неужели это тоже его работа? Все-все? Пора ему уже во всем признаться! Пора наконец вести себя достойно!

Я улавливал вспышки его мыслей. В минуту смятения разум его открывался подобно спелому плоду: огонь, крики, искаженные страданием лица. Хаймана терзал острый приступ вины.

А потом у меня в голове возникло плохо замаскированное изображение кипящего, дымящегося вулкана. Случайная вспышка.

Нет!

Хайман умолял Маарет понять, что он сам не знает, что совершил. «Я не убивал Эрика! Только не его! Я не помню. Он был уже мертв, когда я нашел его тело!»

Она не верила.

– Убей меня! – внезапно взвыл он.

Я подбирался все ближе и ближе.

– Это ты, ты убил Эрика? Ты это сделал!

Эрик. Эрик был с Маарет двадцать лет назад, когда пробудилась Акаша. Эрик сидел за столом совета вместе со всеми нами, когда мы бросили Акаше вызов и противостояли ей. Я никогда не знал его близко и не встречал с тех пор. Маэл, как я знал, погиб в Нью-Йорке, хотя даже не очень знаю, как это получилось. Он вышел на солнце на ступенях собора Святого Патрика, но это само по себе еще не должно было его убить. Но Эрик? Я и понятия не имел.

– Все кончено! – кричал Хайман. – Я не стану продолжать. Делай со мной то, что должна сделать. Давай же! – Он стенал, как плакальщик на похоронах. – Мои странствия в этом мире окончены!

Я вновь увидел вулкан.

Пакайя! Так назывался вулкан. Образ этот исходил от нее, а не от него. Хайман даже не знал, о чем она думает.

Я продолжал пробираться сквозь джунгли, стараясь двигаться как можно медленнее и тише. Однако Маарет и Хайман были настолько поглощены этим мучительным разговором, что не обращали внимания.

Наконец я вышел к черной стальной сетке огромного ограждения и сквозь густую завесу зеленой листвы смутно различил их обоих в просторном освещенном помещении – Маарет обнимала Хаймана, а он закрывал лицо ладонями. Маарет рыдала, в рыданиях ее пробивались глубокие и надрывные извечно-женские нотки, как у безутешной молоденькой девушки.

Отступив на шаг назад, она вытерла глаза тыльной стороной рук – совсем детский жест. А потом подняла голову и увидела меня.

Над огромным огороженным пространством разнесся звонкий чистый голос:

– Лестат, уходи! Уходи. Тебе опасно тут находиться.

– Я не трону его! – простонал Хайман. – Я бы ни за что не причинил вреда ни ему, ни кому другому по собственной воле.

Он вглядывался в листву, стараясь тоже увидеть меня. Думаю, он ко мне и обращался.

– Маарет, я должен поговорить с тобой! Я не хочу уходить, не побеседовав с тобой.

Молчание.

– Маарет, ты же знаешь, как обстоят дела. Я должен поговорить с тобой – и сам по себе, и от лица всех остальных. Пожалуйста, впусти меня!

– Я не хочу никого видеть! – вскричала она. – Неужели не понимаешь? Зачем ты меня преследуешь?

Внезапно незримая сила прорвалась через перегородку, вырывая с корнем пальмы, сдирая с них листву, круша и ломая стальную решетку. Эта сила отбросила меня назад. Серебристые осколки сети разлетались во все стороны.

Мысленный Дар.

Я сопротивлялся, боролся изо всех сил, но был совершенно беспомощен. Удар отшвырнул меня на много сотен ярдов. Я летел, пробивая спиной толщу зарослей, пока наконец меня не впечатало в широкий красный ствол какого-то гигантского дерева. Оглушенный, я сполз и распростерся среди исполинских корней.

Меня отбросило, верно, на добрую милю. Отсюда я даже не видел огни укрытия Маарет. И ничего не слышал.

Я попытался подняться, но подлесок оказался настолько густ, что возможно было лишь ползти ползком или подняться к проему в джунглях, окружавшему тусклую заводь. Большую ее часть затягивала пенистая пленка тины, но кое-где в воде отражались ослепительно яркие звезды – точно осколки серебристого стекла.

Вдоль берегов кольцом выстроился ряд сырых выщербленных камней. Похоже, тут потрудились чьи-то руки – человека ли, бессмертного ли.

Тучи насекомых роились вокруг, жужжали над ухом, но не кусались. Падая, я разодрал щеку, но царапина, разумеется, уже почти затянулась. Москиты пикировали на кровь, но тут же шарахались в сторону, движимые природным инстинктом.

Я сел на самый большой валун и задумался, что же делать дальше. Не оставалось сомнений: Маарет не позволит мне приблизиться к ней. Но чему я только что был свидетелем? Что это значит?

Закрыв глаза, я прислушался, но различал вокруг лишь голоса ненасытных, прожорливых джунглей.