Шрифт:
Все куда-то делись – все остальные!
Он перенесся в Мумбаи, потом в Калькутту, оттуда – в города Двуречья и к могучему Нилу.
Никого. Исчезли, все исчезли – все эти разнесчастные мелкие чудовища, отчаянно сражающиеся за ступеньку на лестнице, что ведет к вечной жизни.
И вот наконец в ранний час перед рассветом он стоял в древней Александрии – в огромном городе, ненавистном ему из-за того, сколько костей и крови было погребено под его каменными мостовыми в древних катакомбах, где некогда поклонялись злобной Царице, что вырвала его из жизни много-много веков назад.
Даже здесь из радио лился голос Бенджи Махмуда – только теперь уже в записи:
– Настала новая эра! Новое время. Мы – народ Тьмы, мы – Народ Вечной Жизни. Принц сказал свое слово. Принц правит нами.
Принц? Сирил что-то ничего не понимал. Какой еще принц?
Он прошел по узкой улочке, прислушиваясь к передаче, пока не оказался в маленькой темной таверне, полной ленивыми пьянчугами-смертными, легкой добычей. Ошметки всех наций. Ненавистная пульсирующая, дерганая музыка. А в углу, на грязном маленьком столике рядом с отгороженной занавеской из бусинок стенкой – компьютер, через который Бенджи Махмуд обращался к миру.
Хорошенькая смертная девчонка, затягиваясь длинной розовой сигареткой, слушала Бенджи Махмуда и тихонько смеялась. Вот она увидела Сирила. Иди сюда, красавчик, ближе, ближе… Кожа у нее была усыпана комочками слипшейся пудры, глаза обведены сурьмой. А улыбка – алая улыбка маленькой ведьмы.
Сирил присел рядом с ней в тени. Вонища кругом царила отвратительная, но он не задержится. Зато кровь девчонки пахла чисто. Ложь умирает в крови. Зло очищается кровью.
– Знаешь, – сказала она ему по-английски, – наслушаешься его, сам вампиром захочешь стать.
И снова засмеялась циничным гортанным смехом, поднимая стакан с желтым напитком и обливая черное платье.
– Забудь, – сказал он, целуя ее.
Когда его зубы пронзили шею девушки, она беспомощно дернулась, пытаясь оттолкнуть его. Продана в двенадцать лет. О, крошка, давай, расскажи мне все! А кровь пела и пела древнюю, незыблемую и неизменную песнь.
Он шел прочь от города.
Прочь от влажного дымного воздуха Средиземноморья, в глубь материка, к вековечным пескам. Он ляжет спать там, в египетских землях, в краю своего рождения. Заснуть – быть может, на много лет. А почему бы и нет?
И вот он уже стоял один-одинешенек под безбрежным черным небом, вдали от человеческих звуков и запахов. Холодный ветер пустыни омывал его, счищая налипшую в чужеземных краях грязь.
Вот тогда-то в голове у него и вздохнул Голос.
– О, только не это! – вскричал Сирил. – Уходи! Убирайся! Не мучь меня здесь!
Однако Голос обратился к нему с новыми, неслыханными ранее модуляциями, новой звучной глубиной. Это было прекрасно. И все же – это был прежний Голос, а сказал он вот что:
– Сирил, возвращайся домой. Вернись к своему народу. Наконец мы стали единым целым.
Глава 31
Роуз. Народ луны и Звезд
Голос Пандоры звал откуда-то издалека:
– Роуз, пей!
Мариус тоже звал ее. Слышала она и отчаянные мольбы Виктора:
– Роуз, пей!
Обжигающие капли стучали по губам, текли в рот. Яд. Она не могла даже пошевелиться.
Гарднер крепко держал ее, нашептывал в самое ухо: «Неужели ты снова разочаруешь меня, Роуз? Роуз, как смела ты так поступить со мной!» Со мной, со мной, со мной. Эхо утихло, заглушенное гневным голосом жены священника, миссис Хейдс: «Если ты не осознаешь свой грех, не осознаешь его по-настоящему, не покаешься и не признаешь все те ужасные вещи, что натворила, все то, что ты знаешь сама, не видать тебе спасения!» А потом вступила бабушка, прямо из той крохотной адвокатской конторы в техасском городке Афины – но каким-то образом она все равно была тут, с Гарднером. «Нам этот ребенок не нужен, мы даже не знаем, кто ее отец».
Гарднер сжимал ее все крепче, дыхание его обжигало лицо, пальцы смыкались на горле. Как это возможно, когда у нее все равно нет тела? Она плыла во тьме, погружалась все глубже и глубже. По небосклону катились черные тучи, густые, клубящиеся, непроглядные.
Виктор кричал, Пандора и Мариус неустанно звали ее, но голоса их слабели вдали.
О, когда Пандора держала ее, какие дивные чудеса успела она повидать. Она видела Небеса, слышала музыку сфер. Что может быть величественнее?
Пальцы Гарднера впивались в шею. Сердце пустилось вскачь, а потом замедлилось. Медленнее, все медленнее, а она была так слаба, так немыслимо, невозможно слаба. Она умирала. Да-да, наверняка умирала.
– Ты хоть понимаешь, Роуз, что означает твое обращение со мной? – допытывался Гарднер. – Ты выставила меня дураком, Роуз. Ты уничтожила мою жизнь, мою карьеру, все мои мечты, все планы. Все загублено – ты погубила все, Роуз!
– Знай мы хоть, от кого она, – с тягучим техасским акцентом вторила ему старуха, – но, видите ли, мы совершенно не общались с дочерью, правда-правда, мы просто…
Не хотите меня брать. Да и с какой бы стати? Кто и когда хотел иметь со мной дело, если не получал за это плату – за то, чтобы жить со мной, чтобы учить меня, чтобы обо мне заботиться… чтобы меня любить. Почему это никак не кончается? Почему я тону, погружаюсь все глубже и глубже?