Я обнял обоих и спросил, по-прежнему ли они полны решимости войти в наши ряды.

Ну разумеется!

– Я знаю, что для вас уже нет пути назад, – кивнул я. – И знаю, что вы оба уверены, будто полностью готовы к избранному пути. Знаю. Но и вы должны знать, сколь глубоко я скорблю о том, чем вы могли бы стать со временем – и уже никогда не станете теперь.

– Но почему, отец? – спросил Виктор. – Да, мы знаем, что еще очень юны. Мы не спорим. Но мы уже умираем – как и все юные существа. Почему же ты не радуешься за нас? Почему ты не счастлив?

– Умираете? О да, это правда. Не стану возражать. Но разве можно винить меня в том, что я гадаю, какими вы стали бы через десять лет смертной жизни – через двадцать, через тридцать? Разве юноша умирает, превращаясь в мужчину в расцвете сил? Разве умирает нежный бутон, расцветая в прекрасную женщину?

– Мы хотим навсегда остаться такими, как сейчас, – промолвила Роуз. Голос ее звучал так сладко, так нежно! Она не хотела ранить меня – стремилась лишь утешить и ободрить. – Уж кому и понять нас, как не тебе?

Мне? Что толку напоминать им, что я не выбирал себе вампирскую участь. Мне не предоставили такой возможности. И что толку в сентиментальных раздумьях о том, что, проживи я всю жизнь смертным и скончайся в девяносто лет, даже кости мои ныне бы истлели в земле?

Я собирался уже снова обратиться к детям, как вдруг услышал внутри тихий-тихий шепот Амеля.

– Исполни клятву, – прошелестел он. – Они не умирают. Они пришли к тебе, как принц и принцесса, дабы стать членами твоей свиты. Мы – не мертвые. И никогда не были мертвы. О нет! Мы бессмертны.

Я был потрясен тем, как вкрадчиво и вместе с тем звучно разносится его голос. Если подумать – тот же самый тон, каким он говорил с того момента, как вошел в меня. И все же это снова был тот самый Голос, что я слышал много десятков лет.

– Придай им мужества, – прошептал он. – Впрочем, предоставляю это все тебе. Они несравненно больше принадлежат тебе, нежели мне.

Я внутренне поблагодарил его и посмотрел на детей.

Виктор стоял слева от меня, глаза наши находились на одном уровне, а Роуз запрокинула вверх прелестное овальное личико, обрамленное блестящими черными локонами.

– Да, я понимаю, – промолвил я. – Понимаю. И мы не можем просить вас подождать. Не должны. Нельзя рисковать, что какой-нибудь жуткий несчастный случай в любой миг отнимет вас у нас. Когда Кровь предложена, больше не ждут и не готовятся.

Роуз поцеловала меня в щеку. Виктор терпеливо стоял рядом и улыбался.

– Ну ладно, детки, – сказал я. – Великий момент настал.

Я не мог удержаться от слез. Часы вот-вот должны были пробить девять.

Наверху, в бальном зале, уже ждали Мариус и Пандора. Чистейшим эгоизмом было бы задерживать церемонию.

Огромный особняк полнился благоуханием цветов.

– Это – величайший дар, – прошептал я. Взор мой туманили слезы. – Дар, который только и можем подарить мы – дар вечной жизни.

Роуз и Виктор прижались ко мне.

– Ступайте же, – велел я. – Они ждут вас. Еще до восхода солнца вы будете Рождены для Тьмы, но узрите свет, какой прежде не в силах были даже вообразить. Как сказал когда-то Мариус, «бесконечный свет, в котором является понимание всего сущего». Когда я увижу вас снова, то дарую вам мою кровь – как благословение. Тогда вы и в самом деле станете моими детьми.

Он снова проголодался и злился, что его потревожили так скоро. Он прислушался – и был поражен царящей вокруг пустотой. Он лежал в пещере в блаженной темноте и одиночестве. Их больше нет – думал он. Никого нет.

Безмолвные города вокруг. Безмолвная земля. Лишь крики, грохот да человеческие голоса.

Вот только этот голос по радио – этот вампир из Америки, что вещает при помощи компьютера или телефона где-то тут, в токийской глуши.

– Голос теперь один из нас. Голос – основа нашего племени.

Что бы это могло означать?

Сирил выскользнул в теплую ночь.

По радио, кажется, выступал уже кто-то другой – причем не очередной впавший в отчаяние юнец, со слезами взывающий к Бенджи Махмуду об утешении и помощи. Ничуть. Спокойный голос непринужденно вещал что-то о тишине и покое, что объяли «весь наш мир».

Еще до полуночи Сирил посетил тишину Пекина и тишину Гонконга.

Что разбудило его на самом деле – жажда или любопытство? Случилось что-то очень важное – такое же важное, как пробуждение Царицы много лет назад, как появление Голоса.