А Ган сподобился выручить его самого два раза. В первый — сбив точным выстрелом из винтовки что-то люто воющее, оставляющее за собой мохнатый дымный хвост и заходящее на Енота с воздуха. Во второй — расстреляв сбоку небесной красоты девушку, идущую к оторопевшому чистильщику походкой столичной красавицы, прикрытую только собственными волосами, под которым переливалось на садящемся солнце блестящее полупрозрачное тело. Уже когда оружейник открыл прицельный огонь, красавица метнулась к Еноту, волосы разлетелись по сторонам, бритвенно острые, режущие казалось даже воздух.

Прорыв не успокаивался, и даже не собирался этого делать. Мамачоля, принесшая Еноту несколько снаряженных магазинов выругалась, а потом еще раз. В другое время Енот не думая вытаращился бы на всегда невозмутимую повариху, но не в этот раз. Сейчас взгляд сам зацепился за начавшие багроветь «лепестки», идущие по самой границе чужеродной дырки в земле. И на три фигуры, летевшие к нему на открытом багги. Несколько раз машинку закрывали от него твари, несущиеся к ней, но потом она снова появлялась. Вот она докатилась почти до вспученной земли, вот выскочили двое с пулеметами, прикрывая третьего. А тот, сжимая что-то в руках и пригибаясь под весом ранца на спине, кинулся прямо в темно-алое разгорающееся зарево Прорыва.

Енот додумался прикрыть глаза и упасть на самое дно окопчика, прижимая под себя орущую Мамачолю. Грохнуло, жахнуло, с воем пронеслась над головой волна, и после нее начало барабанить падающими вокруг ошметками и землей.

— Эй, Енотище, заснул что ли? — Бирюк толкнул его в плечо. — Эй, кадет?

Енот посмотрел на него, молча и внимательно. Воспоминание о прошлогоднем бое, когда трое братьев пожертвовали собой, взорвав вакуумный фугас и похоронив Прорыв, уходило тяжело.

— Я не заснул. — Он отхлебнул пива из стакана, поморщился. Мягкое и вкусное оно неожиданно стало горьким, режущим язык и небо. Захотелось сплюнуть или прополоскать рот чем-то, лучше всего обычной водой. — Так… задумался. Пойду, посплю, присмотрю за Михакком. В обед выдвигаемся, правильно?

— Правильно. — Бирюк задумчиво почесался в бороде. — Давай, иди, ложись, разбужу рано. Так, что говоришь, Буйный, интересно как я спутался с этим бордельеро? Ну, так уж вышло, сторожу вот его теперь.

Енот поднимался по лестнице, наконец-то скрипнувшей, и даже не старался обращать внимание на разговор внизу. Какая разница, что там подумает Буйный, что предпримет? Ему уже надоело прятаться под маской непонятного наемника, выполняющего непонятное задание, и хотелось стать самим собой. Вот только оно явно несбыточно, это желание.

Он зашел в комнату, посмотрел на Михакка. Тот спал, дышал ровно, и ладонь, поднесенная к лицу Высшего, не ощутила той волны жара, что была совсем недавно. Хоть что-то хорошо, глядишь, оклемается к утру их ходячий и говорящий компас, показывающий в сторону необходимого Иркуема.

Енот попил воды из фляги, теплой и невкусной, плюнул на желание помыться и лег, скинув только сапоги. Погладил лоб Хана, развалившегося на полу у кровати. Сон пришел сам, быстро и незаметно. И на этот раз заранее готовящемуся Еноту не пришлось ждать острых темных ногтей, прокалывающих что угодно.

Лирическое отступление-3: Порт пяти морей.

Ветер выл, гонял над землей серые плотные клубы пыли. Машины остановились за пару километров до нужной точки. Дальше, при всем желании, им было не проехать. Первый из бронированных грузовиков уткнулся широкой мордой в сплавленные в одну глыбу грунт и металл. Бои перед нужным отряду Мэдмакса объектом шли яростные. Противотанковые «ежи», ДОТы, рвы… все перемешалось в один огромный шрам.

— Приехали. — Мэдмакс сидел на носу броневика. Шлем командир не снимал. Кроме пыли ветер гонял и незаметную для глаза смесь осевших газов и биологического материала Прорыва. — Всем к машинам.

Чистильщики выстраивались в линию. Мэдмакс прошелся вперед, остановился, заложив руки за спину. Рядом остановился Доцент. Двигаться ему стало заметно тяжелее. Болезнь давала о себе знать, и половину пути он продержался только на силе воли и обезболивающих. В руке ученого чуть потрескивал невиданный раньше Мэдмаксом прибор. На большом подсвеченном экране мягко пробегали волны оттенков красного.

— Многовато активного материала, командир. — Ученый скрипнул сочленением экзоскелета. Собирали его впопыхах, и подгоняли на остановках. — Очень осторожно придется идти.

— Вот и пойдем осторожно. — Мэдмакс посмотрел на товарища. — А ты останешься.

— Что? — Доцент замер.

— Профессора возьму с собой. Ты нам нужен живой. Не обсуждается, друг.

И пошел к отряду. Доцент вздохнул, понимая всю правоту командира отряда. После прогрессирования болезни двигаться становилось все сложнее. Там, в Крепости, под рукой всегда медотсек, его собственный кубрик с кроватью и прибором контроля и восстановления. Профессор справится, в этом Доцент был уверен. Парень молод, но надежен, умен и сообразителен. Кое в чем он запросто давал фору всему научному сектору. За исключением самого Доцента. В динамиках общей связи щелкнуло.