В шестом году в наше восставшее против помещика село пригнали стражников. Силы были неравны. Тогда на подмогу прискакали мужики из Владенина. Во главе их был отец Ивана Павловича.

После разгрома сел главарей сослали в Сибирь. Туда же был сослан и отец Ивана Павловича. Ване в то время было одиннадцать лет. Теперь отец снова дома. Несмотря на подорванное каторжными работами здоровье, он заведует в волости земельным отделом.

Отец и внушил Ивану Павловичу чуткое отношение к людям.

Способ допросов был у Ивана Павловича свой, не брындинский. Этот способ заключался в умении заглянуть в душу преступника, дознаться, чем он дышит, вызвать на откровенность, тщательно взвесить факты.

— Что ты с ними канитель разводишь? — донесся до меня из кухни голос Брындина.

Они с Боркиным были там. Совещались.

— А ты иди, угощай их. Скоро с ними отправишься.

— Угоща-ай, — проворчал Брындин, — слово-то какое!

— По дороге зря чего не делай.

— Чего?

— Руки свои держи. Помни, ты везешь… цветочки, — шепотом произнес Иван Павлович и уже громче добавил: — Бутончики нераскрытые.

Занятые картофелем, вряд ли что слышали арестованные, особенно Климов. Этот совсем не похож на бутончик, а скорее на старый репей с обвисшими листьями.

— Покушали? — войдя, спросил Иван Павлович.

— Спасибо, — ответил Егор.

— Я сыт, — пробурчал Климов. — Теперь бы поспать.

— Можно. Только здесь вам будет душно. Всю ночь вы пили да курили. Здоровья не жалеете. Мы отправим вас в амбар. Туда вам уже сенца принесли. Идите, только не курите. Потом разбудим — и в путь.

Все это сказано Иваном Павловичем с явной насмешкой над Брындиным, но тот насмешек вообще не понимал. Его опять передернуло.

В амбар препроводили Тарасова, Климова и Васильева. Заперли, поставили часовых. Пол на всякий случай проверил Брындин. Затем уже не в амбар, а в кухню к Василисе поместили Егора. Этот никуда не денется. Дверь на улицу заперта, в окно не полезет.

Скоро из кухни до меня донесся укоряющий голос Василисы:

— Достукался, черт рыжий, на старости лет. И что тебе надо было? Аль плохо жилось? Теперь небось Федора-то обыскалась тебя. Нет и нет муженька… Что, не говорить ей? А зачем это мне! Да ты лучше своей Федоре на глаза не кажись. Она вон какая лошадь, убьет.

— Убьет, — согласился Егор и тяжело вздохнул.

Василиса принесла нам жареной картошки с бараниной, зеленого луку, малосольных огурцов и редиски.

Внося, обернулась в дверях к Егору и дала наказ:

— Ты, идол, сиди, не балуй, а то вон ухват в углу.

— Что ты, Василиса! Я как баран.

— Козел ты вонючий, — поправила его Василиса и усмехнулась нам.

Как она сама-то, бедная старуха, измаялась. Ведь с вечера на ногах и в такой тревоге.

Скоро в дверь кухни громко постучали. Первым направился Брындин, за ним Василиса. Она скоро вернулась.

— Идите-ка и вы. Чего-сь там неладно.

«Неладного» ничего не случилось. Это, оказалось, приехал Филя с красноармейцем Митей.

Но каков был Филя? Встрепанный, мокрый, грязный, без повязки на глазу. Он тяжело дышал и не мог слова сказать.

— Что, друг, с тобой? — насторожился Иван Павлович.

— Вот че-ерт!.. Дайте попить.

Филя вернулся с двумя подводами. На телегах какая-то поклажа. Одна укручена вожжами, как воз с рожью.

— Пойду отпрягу, — взялся Брындин.

— Догнал? — спросил Иван Павлович.

— А то как же!

— В целости все?

— Под сеном лежат.

— А на второй телеге что?

— Пойдемте, так и быть, покажу.

Филя подвел нас ко второй телеге, на которой лежало сено, укрученное вожжами. Кроме сена, в передке телеги лежало какое-то тряпье.

— Где же председатель Совета? — спросил я. — Неужто удрал?

— От меня удере-ешь! — протянул Филя.

Он быстро подошел к телеге и резко отбросил тряпье. Мы невольно отступили, увидев голову человека с закрытыми глазами.

— Филя, это мертвец? — спросил Иван Павлович, чуть отступая.

— Хотел помереть, да бог душу в рай не принял, а черт к себе в ад наотрез отказался пустить. Бюрократизма сверху донизу.

Председатель Бодровского Совета как бы спал — так плотно были закрыты его глаза. Волосы на голове слиплись, мокрые, в болотных зелено-золотистых лепестках.

— Он что, в речке купался? — предположил Иван Павлович.

— Ердань принимал, — ответил Филя и, вынув из кармана косынку, хотел ею завязать свой глаз.