— Можно не отдавать, если бог тебе счастье послал.

— А тебе?

— На что оно мне, это вонючее счастье?

— Ну, твоему отцу отдам. Твоя доля не должна пропадать.

Председателя Совета мы застали дома. Не скоро его добудились, и не скоро он сообразил, кто его тревожит. Только когда сказали, что «требоват из городу», он протер глаза. Узнал меня.

— Здравствуй, друг! — начал я. — Скажи — как у тебя комитет бедноты работает?

Он выпучил на меня глаза.

— Кто-о?

Когда я повторил вопрос, он отрицательно покачал головой.

— Ничего не вышло.

Это меня взорвало. Оказалось, что у них до сих пор никакого комбеда и в помине нет.

— Уполномоченный у вас был?

— А что толку? Не договорился с народом.

— И сам ты успокоился? А с отбором хлеба у кулаков как?

— У нас сплошь одни середняки.

Такой ответ даже Андрея рассмешил.

— И ты середняк? — спросил я.

— Стало быть.

— И у Климова в работниках не жил?

— То было во-он когда.

— Кстати, где сам Климов?

— Скрылся.

Андрей вновь расхохотался. А меня зло разобрало.

— У вас тут в селе что, Временное правительство Керенского или Советская власть?

— Советская.

— Хорошо. Проспись и приезжай завтра в уисполком к Шугаеву. Он тебе внушит, пьянице, какая у вас тут власть.

— А что мне Шугаев! — обозлился теперь он.

— Да то, что по вашему селу ехать невозможно. Самогоном смердит за три версты. И ваши кулаки хлеб возят на продажу. А сам ты беспробудный пьяница.

Андрей, боясь, как бы я не проговорился о самогонщиках, махнул рукой и направился к двери. Мне в пылу горячки хотелось все выложить, но я сдержался.

— Даю тебе приказ от имени уисполкома и упродкома организовать комитет бедноты в течение трех дней. Уполномоченным ставлю тебя. Ты за все ответишь по революционному закону. Больше с тобой, разгильдяем и пьяницей, разговора нет. И чтобы поиски самогона произвести, а у кулаков перемерять хлеб в амбарах! Излишки отправить на станцию к уполномоченному!

— Слушаю, начальник, — полунасмешливо ответил он. — Больно вы строгие стали.

— Строгость ты еще испытаешь, когда не выполнишь. А Климова доставь в город. Кстати, что делается в салотопне?

— А что? — вскинулся он.

— Там из трубы дым идет. Сало, что ли, топят?

— Не может быть!

Тут вмешалась жена, державшая ребенка на руках. До этого она молчала, посматривала то на меня, то на своего мужа.

— Знамо, небось самогонку гонят, че-ерт. Сходи-ка.

Председатель обругал жену самыми последними словами. Из их перебранки я понял: председателю хорошо известно, что делается в салотопне. Предложил тут же идти ему со мною.

Андрей, увидев нас вдвоем, забеспокоился, но я сказал ему, чтобы он ехал вперед.

— Догоню.

Он с большой радостью согласился.

В салотопне, когда мы вошли, была суета. Суетились двое, что-то отыскивая и ругаясь. Климов продолжал спать, хотя его усиленно будили, били ногами в бока.

— Что такое? — спросил председатель. — Кто тут? Что делают?

— Украли, Дмитрий Григорьич.

— Что украли? — встревоженным голосом спросил председатель.

— Все три бидона.

— Как все три?

— Ну да. И твои два.

Председатель вспомнил, что я здесь, и заорал во все горло:

— Что вы болтаете зря при чужом человеке!

Я вышел за ворота, как бы ничего не слышал. Председатель оглянулся и, предполагая, что я ушел совсем, принялся распекать их:

— Как же вы так, ротозеи? Кто же мог это сделать? Ведь мои тут два пуда.

— Ей-богу, как скрозь землю.

— Может, он? — спросил председатель, и я догадался, что он говорит о Климове.

— Не могет. Совсем без ног. И три бидона. Как он их донесет? Кто-нибудь из деревенских.

Мне все стало ясно. Войдя, я спросил:

— Что у вас за шум?

Увидев меня, мужики опешили.

— Это кто?

— Из уезда, — ответил председатель. И, обращаясь ко мне, строго заявил: — Вот, товарищ Наземов, на месте преступления захватил. Гляди. И котел горит, и самогон в ведре. Видать, только начали.

— Что ж, — сказал я, — они начали, а ты кончай. А все, что приказал, выполни в срок.

— Теперь-то я выполню, — злобно пообещал председатель.