— Ладно, — сказал Иван Павлович. — Теперь пора отправлять их в город.

Арестованных решили рассадить так: Филя повезет бодровского председателя и Тарасова, Семе достаточно одного Климова. Не скоро растолкали многопудовую тушу, впору хоть опять водой окатить. А когда все-таки он проснулся, первым делом произнес:

— Выпить бы!

Сема принес ведро воды из кухни, подал ковш. Климов зачерпнул, понюхал, покачал головой:

— Не то! — Но жажда томила его, и он, отдуваясь, выпил три ковша.

— Лезь, дядя, — указал ему Сема на телегу.

Разбудили бодровского председателя. Несмотря на то, что он был связан, принялся лягаться.

— Не поеду! — кричал он. — Убейте! не поеду!

— А мы думали, что ты, лягушачий начальник, опомнился, — проворчал Филя. — Хотели распутать твои руки-ноги, небось затекли, а ты забастовку чинишь. Ехать — все равно поедешь, только дай слово, что в дороге не будешь дурака валять.

— Не дам слова.

— Вот бандит! — удивился Филя. — Бросьте его на телегу.

Тарасов вышел скромно. Осмотрелся кругом, будто прощаясь с домом, амбаром, садом, и все кивал нам головой.

Увидя меня, позвал к себе. Пожав плечами, я подошел к нему. Осторожно бросив взгляд на разговаривающих между собою Филю и Ивана Павловича, он таинственно зашептал мне на ухо:

— Там, в спальне, в шкафу, возьмите на память десятитомник Тургенева. Это последнее издание Глазунова. Прекрасно издано, замечательный переплет. Внизу, если пожелаете, в хорошем издании «Дон-Кихот Ламанческий» Сервантеса, испанского писателя. Слышали о таком?

Я кивнул головой: «Конечно, слышал».

— Возьмите тоже для себя. Богатые иллюстрации… Читается роман при любом настроении. А еще, — совсем уже понизил голос Тарасов, — на третьей от низу полке Библия. Это последнее издание семнадцатого года. Двести восемь иллюстраций гениального французского художника Густава Доре. Библия вам пригодится для антирелигиозных докладов.

— Спасибо, Тарасов, — поблагодарил я, не понимая, зачем это ему такое завещание понадобилось. Да кому же? Мне!

— Теперь вот еще, — продолжал он. — У меня в доме много картин, портретов. Все возьмите вместе с книгами и разошлите по библиотекам, читальням. Иначе мужики все книги пустят на цигарки. Есть у меня картины, которые, кроме меня, никто не видел. Они спрятаны в доме. Замурованы. Найдите, разберитесь в них. Там и для местного музея кое-что найдется. Музей недавно организован, и, кроме зуба мамонта, ничего примечательного в нем пока нет. Там у меня хранится большая картина, укрытая от пыли сукном и холстом. Это полотно за большие деньги нарисовано по моему заданию и по моей мысли одним из московских художников.

В книги и в картины я вкладывал весь свой доход. Я ведь сам неудавшийся художник. Ну, прощай, товарищ Наземов! Простите, что называю товарищем. Не получилось из меня человека. Один я был сын у отца и вот его-то имение в триста десятин унаследовал… Теперь про пистолет скажу. Это Васильев вручил мне его. А зачем — не знаю. Я не только стрелять — заряжать не умею. Зять-то и запутал меня. Он появлялся неожиданно, когда Василисы не было, а потом скрывался. Потом и Василисы не стал стесняться.

Тарасов нагнулся ко мне, покосившись в сторону.

— А восстание они хотят поднять скоро. Что-то у них еще не готово.

— Жильцев бывал здесь? — спросил я.

— Каждый раз. И вот вчера. Да-а… Помирать мне скоро. У меня язва желудка.

Он поник головой, затем будто вспомнил что-то.

— Младшая дочь ушла от меня еще в Февральскую. Не захотела жить со мной. Она училась на акушерских курсах. Теперь работает в родильном доме при больнице. Встретить вам ее придется — не говорите про меня ничего. Она чиста, не баловлива, смирная, — в покойную мою жену. Ну, простите.

Пока Тарасов рассказывал мне о книгах и о себе, я не заметил, когда ушел Иван Павлович. Но вот он вместе с Василисой направился к нам.

У Василисы в руках узел и небольшой чемоданчик. Иван Павлович, подойдя, сказал Тарасову.

— Садитесь!

Тарасов легко забрался на телегу.

— Держи-ка, хозяин, — подала Василиса чемоданчик, обвязанный ремнем.

— Что здесь? — спросил он.

— Хухры-мухры, — ответила Василиса. Потом объяснила: — Бельишко, штанишки, полотенце, мыло, а там что найдешь. — И она положила все это ему в ноги.

— А тут что, Василиса? — указал он на узелок.

— В дороге проголодаешься, узнаешь.

— Спасибо тебе. Какая ты добрая. Не стою я этой заботы.

— Ну-ну, говори. Кто же о тебе позаботится. Жены нет, дочь бросила, зять — черт. И выходит — круглый ты бобыль, как и я бобылка.

— Спасибо, Василиса. Прости меня. — И Тарасов даже прослезился.

Бодровский председатель зорко следил за Тарасовым и слушал разговор Василисы. Глаза его злобно блестели. Он, конечно, был голоден, как волк, но дай ему пищу — он есть не станет, да еще лягнет.