На полпути к Иерусалиму у Брахи на руках заплакал ребенок, и мать принялась напевать ему колыбельную, которую Дебора помнила с ранних лет. Сейчас это лишь усилило испытываемое ею отчуждение. Но она попыталась сохранить учтивость.

— Прелестный малыш, — сказала Дебора. — Мальчик или девочка?

— Мальчик, хвала Всевышнему, — ответила женщина. — Девочек у меня уже три.

Через открытые окна в машину проникал воздух, напоенный ароматом сосен. Меньше чем через час мрак Иудейских гор расступился перед оазисом света, распространявшего свое зарево далеко ввысь. К удивлению Деборы, ее спутники не выказывали никакого волнения при виде священного города Иерусалима. Никто не издавал ни звука.

В ночной тьме они добрались до узких улочек Меа-Шеарима. То тут то там в окне мелькал одинокий огонек лампы — это какой-нибудь ученый-богослов корпел над священным текстом.

Такси остановилось на углу улицы Шмуэль-Салант, и они вышли.

Миссис Шифман повозилась с ключом, дверь со скрипом отворилась, и они вошли, Дебора позади всех.

За столом сидел тучный мужчина с тронутой проседью бородой. Стол был накрыт клеенкой, что наводило на мысль, что днем эта комната используется как столовая.

Хозяин поднялся и оглядел Дебору с головы до ног.

— Стало быть, вы и есть дочь рава Моисея. Ну, что ж, со здоровьем у вас, кажется, все в порядке. Да убережет вас Господь от злого глаза!

От неимоверной физической усталости, усугубленной разницей во времени и эмоциональным истощением, Дебора не знала, что ответить. Единственное, что пришло ей в голову, было:

— Благодарю вас, ребе Шифман, что согласились меня принять.

— Уже поздно, — проговорил в ответ хозяин и повернулся к жене: — Покажи ей, где она будет спать.

Лия смерила Дебору взглядом, кивнула и направилась в заднюю часть дома, где в узкий коридор выходило несколько дверей.

Она открыла одну из них.

— Сюда. Я выделила тебе кровать у окна.

Только сейчас Дебора различила звуки. В этой крохотной комнате были еще люди, она слышала их сонное дыхание. В тусклом свете коридорной лампочки она разглядела три узких кровати, втиснутых в комнату. На двух виднелись маленькие фигурки, прикрытые застиранными одеялами.

— Думаю, переодеться тебе лучше в ванной. Не стоит будить детей, им завтра в школу.

Дебора молча кивнула. Она отперла чемодан и достала халат, после чего внесла вещи в комнату, которая и без того казалась ей чересчур тесной. С облегчением ощущая себя в долгожданном, хотя и временном одиночестве, она прошла по коридору в ванную.

Она терла лицо мылом и поглядывала в неровное зеркало. Оттуда смотрела бледная девушка — некогда она знала ее, но теперь та изменилась до неузнаваемости. Глаза, окаймленные темными кругами, казались тусклыми и безжизненными.

«Это не ты когда-то была Деборой Луриа?» — спросила она свое отражение.

И измученное лицо в зеркале ответило: «Да, я. Но это было давно».

Месяц, последовавший за изгнанием Деборы, прошел для Тимоти под знаком смешанного чувства вины и гнева. Он не мог себе простить, что стал причиной наказания девушки. Он даже отважился написать раву письмо, в котором брал на себя всю ответственность за злополучный инцидент и пытался убедить, что если кто и заслуживает кары, то только он.

Кроме того, он не мог согласиться с осуждением, какого он заслуживал исходя из постулатов собственной веры. Пастор неустанно напоминал ему о словах, сказанных Господом в Нагорной проповеди: что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

Его глубоко оскорбляла сама мысль о том, что его чувства к Деборе Луриа можно расценить как нечистые.

И он ужасно по ней тосковал.

И все же, пусть нехотя, Тим согласился, что, как будущему священнику, ему надлежит искупить свой грех. Среди священных текстов и молитв, которые ему предстояло заучить наизусть, были такие слова апостола Павла:

«…я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы… не могут отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».

Но сколь бы часто он ни повторял эти слова, они не затмевали в его сознании стихов из Песни Песней, которую он прочел, зная, как много они значат для Деборы: «Крепка, как смерть, любовь».

Он пытался найти успокоение в молитве. Три недели подряд он даже удалялся в курсильо — находящуюся в ведении иезуитов уединенную обитель, созданную специально для таких, как он. Там у него была возможность заглянуть к себе в душу и противостоять своим слабостям, а также определить, что, в конце концов, для него означает Господь.