— Давай сменим тему, — попросила она.

— Давай. Конечно.

Воцарилось неловкое молчание. Первым его нарушил Тим, задав неожиданный вопрос:

— Ты когда-нибудь была в кино?

— Нет. Нам это запрещено. Объяснять слишком сложно. А почему ты спрашиваешь?

— Ну, я просто подумал, если бы я был еврей, мог бы я тебя пригласить? Некоторые из ваших ведь ходят в кино, правда?

— Но не ортодоксальные евреи. То есть…

В этот миг начали бить часы, и оба вдруг осознали, что их разделяет не ширина журнального столика, а непроходимая пропасть между двумя религиями.

— У меня для тебя сюрприз, — прошептал Тим.

— Какой же? — Она опять смутилась.

Он тихонько прокашлялся и извинился:

— Надеюсь, у меня не слишком ужасный акцент. — И прочел на иврите: — «Тогда выступил ко вратам народ Господень. Воспряни, воспряни, Девора! воспряни, воспряни! воспой песнь…» — С сияющими глазами он гордым голосом произнес: — Книга судей, глава пятая, стих двенадцатый.

Она была тронута.

— Песнь Деворы. О господи! — Она улыбнулась. — Не знаю, радоваться мне или смущаться [13] .

— Пожалуйста, порадуйся, — честно попросил Тим.

В следующее мгновение он оказался рядом с ней на диване. Это произошло так быстро, что Дебора не успела даже испугаться.

— Я хочу тебя поцеловать, — пробормотал он.

— Нельзя!

Но в тоне ее не было протеста.

Тим зашептал быстро-быстро, словно боясь, что сейчас настанет конец света:

— Дебора! Я должен сказать тебе сейчас, иначе у меня никогда больше не хватит смелости… Я… Я… Мне… Ты мне очень нравишься.

Она закрыла глаза, но не отодвинулась, почувствовав какое-то прикосновение к своей шее. Это Тим робко до нее дотронулся. И тут же она ощутила его теплые губы на своих губах.

Никогда прежде Тим не испытывал ничего подобного.

Дебора была так перепугана, что не ответила на поцелуй, и все же ей хотелось навечно продлить это мгновение, от которого по спине у нее побежала дрожь.

И в этот миг в комнату вошел рав Моисей Луриа.

Тим моментально вскочил на ноги.

В гостиной горела только одна лампа — та самая, которую Тиму надлежало погасить, за это ему платили жалованье.

Несколько мучительных секунд рав молча смотрел на них, затем заговорил неестественно спокойным тоном:

— Итак, дети, что это все значит?

— Папа, это я виновата! — торопливо сказала Дебора.

— Нет, рав Луриа, — поспешил возразить Тим, — это я виноват. Я один! Это была моя идея почитать ей на иврите.

Раввин поднял брови и тихо переспросил:

— На иврите?

— Тим занимается с мистером Вассерштайном.

Рав Луриа немного подумал, потом, сохраняя это загадочное спокойствие, произнес:

— Похвально, что христианин имеет желание читать Библию в оригинале. Только для какой цели, хотелось бы знать? И почему в качестве слушателя выбрана Дебора? Я бы с большим удовольствием поручил его обучение кому-нибудь из моей ешивы. Итак, я спрашиваю: что тут происходит?

Совесть снова заставила Тимоти заговорить первым.

— Рав Луриа, — бесстрашно заявил он, — это я все затеял. Виноват один я. Пожалуйста, не гневайтесь на Дебору!

— «Не гневайтесь»? Молодой человек, эта ситуация порождает нечто большее, чем гнев. — После паузы он добавил: — Итак, если вы соблаговолите оставить ключи, мы расстанемся по-хорошему. И навсегда.

Тимоти, как в столбняке, достал из кармана ключи и выложил на стол. Звон металла нарушил священную тишину шабата. Он бросил взгляд на Дебору.

— Дебора, мне очень жаль. Но я не сомневаюсь, что твой отец поверит, что ты…

— Спокойной ночи, — с нажимом произнес рав Луриа.

Отец с дочерью остались одни. Ее едва освещал тусклый свет единственной лампы. Он оставался в тени, такой густой, что был почти невидим. Как сам Господь.

Перепуганная Дебора физически ощущала исходящий от отца жар гнева. Она была уверена, что он сейчас подвергнет ее бичеванию — если не физически, то словами.

Но он ее удивил.

— Дебора, — мягко произнес отец, — зря я на тебя рассердился. Я сам виноват. Я знаю, ты хорошая девочка, но у тебя было искушение. Вот каким образом бесовский промысел толкает нас на грех.

— Я не грешила! — прошептала она.

Рав воздел очи к небесам и поднял руки. Потом снова взглянул на дочь и тихо произнес:

— Иди спать, Дебора. Мы поговорим, когда кончится шабат.

Она молча кивнула и стала подниматься по лестнице. Ступени всегда скрипели, но сегодня в каждом их звуке ей слышались обвиняющие голоса.