Пауза.

Войнович. Ах вон ты что полагаешь?

Слышен разрыв.

(Крестится). Ну давай следовать. Стало, божья воля... (Внезапно).Пусть сам в пекло лезет, а я не охотник! Господи, помилуй нас, грешных, господи, даруй...

Гаснет свет. Освещается палуба «Святого Павла», окутанная дымом сражения. Выстрелы, стоны раненых. Через всю палубу лекарь Ермолаев тащит дюжего раненого, взвалив его на свои хилые плечи. Ушаков, не обращая внимания на выстрелы, в парадном белом сюртуке, в белоснежных кружевных манжетах, ходит по палубе.

Ушаков. Эй, лекарь, надорветесь! Возьмите помощь!

Ермолаев (сердито). Извольте заниматься, сударь, своим делом, да-с! (Скрывается в люке).

Ушаков. Пирожков, горячо?

Пирожков. Мне-то, ваше превосходительство, вполне прохладно, а вот салтан взопрел, взопрел! Седьмый пот! (Озорио, Виктору). Заряжай, юнга! Ученье будет пушками! Пальба на качке.

Ушаков. С боевым крещением, юнга! А где твой лейтенант?

Виктор (показал па лейтенанта, которому Ушаков делал выговор за манжеты). Вон сидит. Ранен.

Ушаков (подошел к лейтенанту). Куда ранен?

Лейтенант. Вот... тут...

Ушаков. Врешь. Ты не ранен. Ты — трус. Поздравляю тебя матросом. Подавай снаряды юнге! Большего не стоишь!

Подбегает Васильев.

Васильев. Господин бригадир! Два турецких корабля вышли из линии. Турецкий флагман открыл огонь по своим! Теперь бы. Федор Федорыч, методу вашу — туловище да останется без головы!

Ушаков (взмахнул платком). Огонь полным бортом всеми кораблями по турецкому флагману! По золоченой корме — огонь!

Залп.

Васильев. Ретирада! Ретирада! Ура!

«Ура» катится по палубе «Святого Павла». Ушаков поставил рупор на палубу, вытер платком совершенно мокрое, измученное и счастливое лицо. Гаснет свет. Освещается походный шатер Потемкина. Потемкин и Мордвинов. Потемкин мрачен, небрит, в небрежно запахнутом поношенном шлафроке, в стоптанных узконосых молдавских туфлях на босу ногу. Мясистое лицо его ничего не выражает, кроме скуки и, пожалуй, отвращения ко всему земному. Грызет ногти. Вертит в руках бумагу. Перед ним — Мордвинов.

Потемкин. Ересь, ересь! Не мыслю!

Мордвинов. Тайным розыском доказано, ваша светлость.

Потемкин. Неужто осмелился пугачевца-душегуба, злодея из шайки супостата — на корабле укрыть?

Мордвинов. Улики неотвратимые.

Потемкин. Не верится. На что ему пугачевец сдался? Не вольтерьянец же он?

Мордвинов. Так точно, ваша светлость, вольтерьянец, сами изволили как-то выразиться — шататель основ. (Осторожно). Он ведь и вас, ваша светлость, не милует.

Потемкин. Ну-ка...

Мордвинов. Не смею...

Потемкин. Доноси, коли начал...

Мордвинов. Осуждает вас, ваша светлость! Будто бы из казны государственной для нужд своих изрядные суммы забираете...

Потемкин. Всего только? А я-то думал...

Мордвинов. Будто бы двор содержите при себе, дозволенный лишь особе царствующей.

Потемкин, соглашаясь, кивает.

Роскошь немыслимую завели, что воину негоже...

Потемкин. Пустое доносишь. Сие вся Европа про меня судит... Далее...

Мордвинов. Будто бы жадны слишком.

Пот емкин (вздыхая). Есть грех.

Мордвинов. И тысячи крестьян государственных отныне на вас трудятся, умножая безмерные доходы ваши.

Потемкин. Были государственные — стали мои. Матушкина воля, ее дары. И вся сказка?

Мордвинов. Сие, ваша светлость, присказка — сказка будет впереди. (Смолк).

Пот ем кин. Говори!

Мордвинов. Стоит ли, ваша светлость?

Потемкин. Чего жилы тянешь?

Мордвинов. Дескать, зело ревнуете, ваша светлость, славуи милость матушки государыни...

Потемкин. Его, что ли, славу? К нему — милость? Нет у него никакой славы — смоляная куртка.

Мордвинов. Не его славу — славу Суворова. А Суворов для Ушакова — первейшая в империи личность. Куда выше вас, ваша светлость. Даже офицеров своих перед Суворовым ниц понуждает склоняться...