– Для меня или для тебя? – спрашивает он, улыбаясь во весь рот.

– Для меня, – отвечает она и кончиком пальца касается холодного металла.

– Обхватите руками обе трубы, – сказал учитель. – Холодное и горячее в сумме дадут обжигающее ощущение.

Вскрикнув, она отдернула руки и подняла на учителя удивленный взгляд.

– Часть рецепторов кожи ощущает тепло, часть – холод. Когда противоречивые сигналы поступают в мозг, он трактует их, как сильный жар. Эта форма восприятия называется «парадоксальное ощущение тепла».

Воспоминание настолько яркое – и ощущение от прикосновения тоже, – что Люси еле удерживается, чтобы не вскрикнуть, и отдергивает палец.

Кольцо Колина было холодным от ветра, а его кожа – горячей, и, как с теми трубами, прикосновение его губ, казалось, обожгло ей пальцы. И, хотя она знает, что у эксперимента с трубами есть научное основание, объяснить то, что только что произошло между ними – невозможно. На мгновение – какие-то несколько секунд – ей показалось, что воздух между ними воспламенился.

Колин сглатывает; кажется, он не в силах оторвать глаз от ее губ. Он собирается ее поцеловать? При мысли об этом ее кожа теплеет, и, чем ближе он наклоняется, тем сильнее становится чувство всепоглощающего облегчения. Оно захлестывает ее с головой, как волна.

Люси знает, что это будет не первый ее поцелуй, она знает даже, что уже не невинна, но это просто невозможно ни с чем сравнить. Воспоминания о тех бледных прикосновениях тускнеют в сравнении с яркостью ощущений от его кожи. Но подобная реакция настораживает ее. Если простое прикосновение пальцев к его губам вызывает настолько острые ощущения, что же будет, если они поцелуются по-настоящему? Ей страшно, что она может просто не справиться с волной впечатлений. Поэтому она отворачивается и идет дальше по тропинке, закрыв на секунду глаза, вызывая в памяти, смакуя холод металла и жар его дыхания на кончиках пальцев.

Она успевает сделать несколько шагов прежде, чем Колин догоняет ее. Если ее реакция его удивила, парень ничем этого не показывает, и они продолжают идти дальше в молчании. Каждые несколько шагов пальцы Колина задевают ее руку. Наконец, он бросает свои ухищрения и опять берет ее за руку. Очень осторожно, как в тот первый раз.

Наклоняется, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Все в порядке? – спрашивает он самым трогательным образом, умудряясь выглядеть одновременно решительно и неуверенно. Она может только кивнуть – его прикосновение ошеломляет ее. Его рука на ощупь такая горячая и живая – она будто физически чувствует каждый удар его сердца по пульсации крови в жилах под ее пальцами.

Он широко улыбается:

– Значит, ты не можешь уйти с территории школы – но где же ты живешь?

Люси показывает ему свое скромное жилище, и на нее производит впечатление, что его, кажется, совсем не шокирует, что она обитает в заброшенном сарае за школой. Она зажигает маленький газовый светильник в углу, раскидывает руки в стороны, почти касаясь стен:

– Вот он, дом родной.

Он садится на перевернутое ведро, для чего ему, при его росте, приходится сложиться чуть не в трое; она садится на другое и говорит – рассказывает ему все, что она помнит. Разрозненные фрагменты воспоминаний об ее человеческой жизни случайны и бессмысленны, но он слушает так, будто каждая история – это часть чего-то большего. Когда она переходит к рассказу о том, что помнит с тех пор, как очнулась на тропинке, она замечает, что его лицо словно накрыла тень, будто ему грустно от того, что от ее прошлой жизни осталось так мало. Но ее воспоминания о нынешней жизни настолько выигрывают, что она относится к ним, как к чему-то драгоценному. Привалившись спиной к покосившейся стене сарая, он смотрит и слушает.

Она рассказывает ему, как сидит на школьном дворе и смотрит на тех, кто спешит мимо, совершенно не испытывая к ним зависти, только чувство, будто она чего-то ждет. Рассказывает, что совсем не ощущает стремления найти родителей, хотя они, может быть, еще живы, и что эта странность ее беспокоит. Любая другая на ее месте, конечно, хотела бы повидать родных? Отправилась бы, наверное, прямиком к ним?

Заканчивает она просто:

– Я сказала тебе, что умерла. Ты сорвался. А я бродила вокруг, заставляла себя держаться подальше от школы, а потом… Ты пришел и нашел меня. Конец.

Он смеется:

– Вот уж не думал, что ты способна столько говорить.

– Мне ни с кем другим говорить не хотелось.

Его улыбка тускнеет, и он оглядывается вокруг, будто видит все впервые, с тех пор как вошел.

– Тебе разве не хочется жить где-нибудь в более уютном месте? – спрашивает он. – Странно как-то, что ты тут совсем одна.

– Мне нравится. Теперь это вроде как мое место, тут чисто, и тихо, и никто никогда сюда не ходит.

Он колеблется, потом бросает взгляд на свой телефон.

– Мне надо идти.

Она смотрит, как он отряхивает штаны от листьев и сосновых иголок. Потом он, морщась, поднимает взгляд:

– Просто не могу оставить тебя здесь.

– Да я здесь уже почти три недели.

– Ну, пойдем со мной, хотя бы сегодня. – Он чувствует, что она колеблется, и добавляет: —Хотя бы пока мы не раздобудем пару одеял, чтобы сделать это место не таким…

– Простым? – подсказывает она.

– Я собирался сказать «страшноватым». Простота – это то, к чему мы стремимся.