— У реки? — спросила Мария. Хэлли и Малькольм однажды возили их в Беркшир посмотреть на золотую осень, и они останавливались в красивом белоснежном отеле с высокими колоннами. Он стоял над рекой, в зеленых водах которой отражалась красная, желтая и оранжевая листва царственных кленов. Много лет Мария не вспоминала об этой поездке. — Так это произошло там?

— Мы никуда не поехали, — продолжила Софи. — Я за что-то рассердилась на детей, и у нас с Гордоном произошла стычка.

— Ребенок родился? — поинтересовалась Мария, не понимая, как все же им удалось держать в неведении всю семью.

— Я носила ее всего шесть месяцев, — сказала Софи. — Она должна была родиться на Рождество. Помнишь, когда ты решила снять этот дом на Скво-Лэндинг, я сказала тебе, что у меня был выкидыш?

— Ах, Софи, — произнесла Мария, потрясенная. — Так это была правда! — Сейчас она знала, что сестра не стала бы лгать в вопросах, подобных этому; вспоминая, как она разозлилась на Софи, когда Гордон сказал, что не знает, о чем Мария говорит, она почувствовала глубокое раскаяние.

— Да, это была правда, — сказала Софи.

— Как это случилось?

— Гордон толкнул меня, я ударилась о стену, и у меня начались схватки, — ответила Софи.

— В шесть месяцев? — не сдержалась Мария. Во рту, носу, даже в легких она ощутила кислый привкус — ее наполнял ужас. — Что сказал доктор Солтер?

— Доктор Солтер ничего не знал. Гордон сам помог мне родить ребенка.

— Софи, нет! — воскликнула Мария. Глядя на сестру, она поняла, что та переживает все заново. Руки Софи дрожали; казалось, будто она перенеслась на несколько месяцев назад, из тюрьмы в свой дом. Мария думала, какую боль ей пришлось пережить, как мог Гордон помочь ей родить, как Софи допустила все это. Но прежде всего она думала о словах, сказанных Софи за несколько месяцев до этого момента, о том, что выкидыш — это те же самые роды.

— Все произошло в нашей спальне, — произнесла Софи словно во сне. — На нашей кровати. Я почувствовала, что ребенок сейчас выйдет, и мне захотелось умереть.

— Софи, нет…

— Да, Мария, умереть…

— Почему ты никому не позвонила? — спросила Мария. — Питеру? Или полицейским?

Казалось, Софи медленно возвращается в реальность. Долгим, пристальным взглядом она посмотрела в лицо сестре. Потом ее глаза потухли.

— Это было больно, почти так же больно, как с Саймоном и Фло. Понимаешь, это были настоящие роды. Сначала схватки, потом потуги — и ребенок выходит наружу. Но страшнее всего было знать, что этого ребенка я потеряю. Я помнила об этом все время. — Софи остановилась. — Она родилась живой.

— Живой? — повторила Мария.

Софи кивнула.

— Гордон положил девочку мне на живот, и она лежала там, пока не перестала дышать. Ты не можешь себе представить, какая она была крошечная. Она и на ребенка-то была мало похожа. Потом он взял ее и завернул в крестильное платьице Фло. Он плакал…

— Он раскаивался?

— Не знаю, — безликим голосом ответила Софи. — Просто плакал. На следующий день мы сказали детям, что я потеряла ребенка, и все вместе пошли к речке. Он позволил мне выбрать место, где мы ее похороним.

— Но разве доктор не предложил вам похоронить ее на кладбище? — спросила Мария. — Ведь это же незаконно!

— Доктор не знал, что я была беременна. Я справлялась сама. Мы ему так и не сказали. Мы окрестили девочку в речке и выкопали яму, в которой похоронили ее.

— Она до сих пор там? — спросила Мария. Эта сцена стояла у нее перед глазами: Гордон бьет Софи о стену, ассистирует при родах, ведет траурную процессию из членов своей семьи к реке. — Вы похоронили ее на берегу Белл?

— Под маленькой статуей ангела, — ответила Софи. — Мы поставили ее там, чтобы пометить могилу.

Мария почувствовала, что углубилась внутрь замкнутого мирка Литтлфильдов. Ей казалось, что она опутана паутиной; невольно Мария заерзала на своем стуле.

— Как ты допустила это? — спросила она, силясь выпутаться из сетей. — Почему ты разрешила ему сделать все это с тобой?

Но Софи уже погрузилась в свои мысли. Не глядя в глаза Марии, она встала и направилась к двери.

— Софи! Ты повидаешься с Саймоном и Фло? — окликнула ее Мария. — Позволишь им навестить тебя?

— Ты считаешь, что им от этого станет лучше? — спросила Софи, оборачиваясь. — Даже Хэлли хорошая мать по сравнению со мной. И смотри, как я к ней отношусь! Я ненавижу ее, клянусь, ненавижу! А если я ненавижу ее, то как, по-твоему, мои дети будут относиться ко мне?

— Пусть они сами решают, как им относиться к тебе, — резко сказала Мария. — Сделай это хотя бы ради них.

Софи прислонилась к двери, словно обдумывая слова сестры.

— Ладно, — произнесла она, — приведи их, — и вышла из комнаты.

Мария сидела за столом до тех пор, пока надзирательница не похлопала ее по плечу и не сказала, что ей пора уходить.

Впервые за время, прошедшее с той ночи, когда был убит Гордон, Мария оказалась возле дома Литтлфильдов. Повсюду были следы присутствия полиции: на дверях висело судебное уведомление, на дорожке валялась оранжевая пластиковая лента, которая когда-то перегораживала подъезд к дому, и пакет из Макдоналдса. Марии показалось, что она увидела даже меловые контуры тела Гордона. Тигровые лилии были в полном цвету. Клумбы с многолетниками, любовно посаженными Софи, заросли травой, газон нуждался в стрижке.