— Китайцы губернатора убили, — деликатно кашлянув, вставил Филипп. — Может, вы слышали? Бомбой взорвали, а кидавший бомбу был ходя узкоглазый.

Господа посмотрели на него как на навязчивого попрошайку и опять замкнулись друг на друге.

— Хуже, что они начинают голосовать, вступая в гильдию, — задумчиво молвил лазоревый.

— Русским вообще прохода не дают, — согласился знаток. — Каждый китайский лавочник получает из ихнего общака ссуду на вступительный взнос и становится избирателем с правом голоса. Вся третья гильдия их, почитай. Русские купцы давно в меньшинстве.

— Куда катимся? — отстранённо обронил в пустоту лазоревый, держа папироску на отлёте.

— Ты слыхал, что говорят про выборы? — коренастый быковато глянул на случайно присоседившегося мужлана, рослого, но меньжующегося по причине деревенской стеснительности. Понизил голос, обращаясь к приятелю, но работая преимущественно на стороннего слушателя: — На пост генерал-губернатора будет баллотироваться Пандорин. Но он не самовыдвиженец. Тут всё тоньше. Его кандидатуру выдвинут китайцы от своей организации «Порядок».

— Слышал о такой, — покивал лазоревый. — А Ерошка не сильно рискует? Его наши съедят за этот финт ушами. Балансирует как… как китайский акробат.

— Может, и риска никакого нет, — заговорщицки наклонился поближе знаток. — Может, всё давно схвачено. Китайцы проголосуют единогласно, это ежу понятно. Но может, они других избирателей подкупили, а? Из второй гильдии найдутся перемётчики, кто за деньги мать продаст, а у воротил из первой свой интерес. Как считаешь, имеет право на жизнь?

— Сомнительно, — лазоревый глубокомысленно выдул дым вверх. — Какой смысл магнатам поддерживать китайского выдвиженца, а не своего собственного?

Как бы в усиление высказанной мысли он возвёл очи долу, но было заметно, что колеблется и сомневается.

— Потому что у каждого воротилы свой интерес и свой кандидат найдётся, будет борьба коалиций…

Звонок, приглашающий зрителей занять места, оборвал коренастого. Он поплевал на окурок, лазоревый небрежно затушил свой хопец о край урны, и пара пофланировала в зал. Филипп с сожалением кинул недокуренную папироску, сокрушаясь, что не дослушал познавательную беседу и упустил случай представиться высокоучёным господам.

«Лиха беда начало, а уже полдела сделано, — утешался бард. — Надо бы выпить с ними, вот что. Пригласить в буфетную, поставить коньяку, завести разговор, а там…» Бард воображал, о чём будет беседовать с великомуромским бомондом. Впечатления складывались самые лучшие, ведь речь зашла об искусстве, до которого песенник был весьма охоч и разбирался не хуже знаменитого певца Бизона, золотого голоса Москвы, с которым когда-то давно довелось кирять на Таганке.

Витая в сладостных мечтах, Филипп наслаждался лесными ароматами. Работники театра внезапно расстарались. «Какой находчивый финский режиссёр! — не уставал радоваться Филипп, обоняя всё новые и новые оттенки букета. — Живицей как шибает… А это что, скипидар? Вот затейники».

Во втором действии, происходящем в декорациях поместья, молодой швед продолжал добиваться руки крестьянской дочери, с которой познакомился при странных обстоятельствах. Против брака были настроены все, кроме старого ключника Милляра, похожего на согбенную бабку, да и тот помогал гостю, чтобы досадить хозяевам. Режиссёр Тойво Похоронен демонстрировал глубокое понимание общества, а артисты на полную мощность раскрывали национальный финский характер:

— Слышал, Юсси, шведский пароход разбился на скалах. Утонуло девяносто семь шведов.

— В чём трагедия, Аппенен?

— В каютах было три свободных места.

Несмотря на козни, к концу второго акта Свенссон сумел завлечь крестьянскую дочку в свои тенета. Трогательно держась за руки, они объяснялись возле разобранной постели:

— Эрик, я должна сказать, что у меня до тебя был мужчина.

— У меня до тебя тоже был мужчина, — признался Свенссон.

На этот раз рабочие с ароматическим сопровождением перестарались. Завоняло чем-то неистово-приторным.

«Что хотел сказать этим творец? — напряг извилины Филипп. — Какой богатый ассоциативный ряд… Дело пахнет керосином? Вникнуть в замысел постановщика — вот задача, достойная искушённого зрителя».

Из-под сцены потянулся дымок.

«Туману напускают», — по инерции отработали вхолостую мозги завороженного представлением барда, когда зрительный зал зашумел, не оставляя места сомнению.

— Palo! — взвизгнула артистка с косичками, и тут же в щель между досками сцены просунулся язычок пламени.

— Пожар!

— Горим!

Заскрипели покидаемые кресла, застучали каблуки. Публика ринулась прочь. Свенссон дёрнул свою пассию за кулисы, но откуда-то сверху обрушилось пылающее ведро, обливая жидким огнём занавес. В зал шибануло густым смрадом горящего скипидара, замешанного на керосине. Свенссон с нордической невозмутимостью развернулся спиной к огню, схватил артистку на руки и с разбегу перепрыгнул через оркестровую яму в первый ряд, видать, был очень силён. Он обрушился коленями на кресла, девушка снесла спинки и улетела ко второму ряду. Сухой треск дерева не заглушил гулкого кряканья ломаемых костей. Свенссон пронзительно закричал.