— За что мужика прессуете?

— С какого района?

Пацаны нацелились на гламурного хлыща с кудрями, в куртке без рукава, который стоял ближе. Все вопросы сыпались на него, но они не требовали ответа, а служили для разогрева перед дракой.

— Во попали, — прокряхтел Михан, застёгивая ширинку.

Тон его показался Жёлудю гласом довольного человека, долго выпрашивавшего у товарища Судьбы милостыню и за свои потуги вознаграждённого.

«Пьяный не справлюсь, — испытывая глубочайшее сожаление, Жёлудь потянул из-под полы рукоять трофейного ножа, чернёный клинок легко покинул ножны и остался в темноте неприметным. — Буду только резать. Пущу кровь, с неё образумятся».

— Чё молчишь?

— Приссал?

— Москвичи?

Покачиваясь, рядом встал Михан.

— Готов?

— Я не отступлюсь, ты не обделайся.

— Тогда и не жить мне!

Если пацаны и почуяли запах жареного, дать в тормоза не успели. Михан подпрыгнул и впаял обеими ногами в грудь парню с поленом, как учил Скворец. Драться пьяный стажёр вздумал по приёмам ратоборцев, чтобы опробовать в условиях, приближённых к боевым. Пацаны не ждали столь наглой атаки и спутали начинания. Они даже не загасили упавшего после атаки Михана.

Вино приструнило ноги. Жёлудь не рыпнулся, когда топорище врезалось в предплечье, а только прикрылся согнутой рукой. В глазах помутилось от боли. Жёлудь шатнулся, но устоял. Пацан не зверствовал, в голову не метил, а снова ударил в то же место близь плеча. Он привык дуплить пьяных и ведал, как с пары ударов посадить человека, не причинив существенного вреда. Жёлудь вытерпел. Колени ослабли. Захотелось плюхнуться и передохнуть. Качнулся вперёд.

В тот же миг остриё ножа чиркнуло мальчишке по горлу.

Пацан замахнулся топорищем, но почувствовал боль, отпрянул. Провёл рукой по шее, захрипел, поднёс руку к глазам. Ладонь была в крови, с перепугу показалось, что на вдохе в рану входит холодный воздух. Пацан истошно заорал, бросил топорище, закашлялся и бросился в дом.

Жёлудь улыбнулся и шагнул к свалке.

Парня с ремнём Михан одолел, пригнувшись и бросившись в атаку. Ударил головой в пузо, поймал согнувшегося противника в захват, приподнял и швырнул об землю. Топнул по рёбрам литой подошвой берца. Подпрыгнул и обрушился обеими ногами на живот. Пацан скрючился и заскулил. Потирая спину, куда несильно прилетела бляха, стажёр развернулся к юноше с поленом, вскочившему на ноги.

— Куд-да?! — размахнувшись кулаком, Михан от всей души пробил пацанчику фанеру. Ревнитель уличного порядка скукожился, задохал, закрёхал и не смог ответить на этот простой вопрос.

Потирая плечо костяшками пальцев, сжимающих нож, приблизился Жёлудь, пьяно и зверски улыбаясь.

— Давай валить отсюда. Темнота вещь хорошая, но резаный щас тревогу поднимет.

Зашагали быстро прочь из тупика.

— Человек человеку драйв, — Михан встряхнулся.

— И не говори.

— Ты бы нож убрал.

— Спецом руку отсушить хотел, гнида, — молодой лучник пристроил клинок в ножнах и снова принялся массировать ушиб. — Прикинь, топорищем бил.

— Никогда о таком не слышал.

— Научил же кто-то козла, — поморщился Жёлудь. — Больно прилетает, слушай.

— Столичные примочки, — как бывалый, определил Михан. — Да только хрен им в грызло. Видал, как я их уделал?

— Не помню, чтобы ты так дрался когда-нибудь. Это тебя спецом научили? — подпустил Жёлудь. — Или тебе в роте фанеру напробивали, а ты на молодых оторвался?

— Дурило, не знаешь ни хрена. В дружине сразу учат конкретным боевым примочкам, чтоб не только за себя постоять, но и товарища прикрыть. От сплочённости зависит победа всего подразделения, а от подразделения может зависеть войско и судьба Родины, — пафос дал понять, что со стажёром провели занятия по политической подготовке. — Ты только из лука стрелять умеешь. В рукопашной супротив княжеского ратника ты ноль. Даже я в ближнем бою тебя победю.

— Не победишь, я тебя побеждю.

Не дойдя десятка шагов, парни остановились и развернулись лицом к лицу.

— Забьёмся? — тихо, но с угрозой спросил Михан.

Жёлудь сильно потёр руку. Он совершенно не чувствовал себя резвым. В глазах не двоилось и в ушах не шумело, однако ноги не слушались как после водки.

— Что ты разбуянился, Ранний? — хмуро вопросил он. — Своих не признаёшь?

Михан развернулся и двинулся как ни в чём не бывало, весело насвистывая.

Шанхай представлял собой обширный конгломерат квартальчиков, протянувшихся от улицы Куликова вглубь Пролетарской стороны. Словно соты в раме, они были разделены проулками, переулками и проездами, о существовании которых знали далеко не все коренные жители Великого Мурома. Изнутри Шанхай был обустроен по-китайски и выглядел чужевато. Странные резные наличники и ставни, загнутые скаты крыш, оштукатуренные стены, крашенные белым и красным. Фонарики над крыльцом, диковинные, из реек, оклеенные вощёной бумагой, а внутри свечка. Никакой русский не додумается. Русских практически не было. Мелькнёт бородатая харя над плечистой фигурой или кувшинное рыло задастой бабы, ошалело лупающие на диковинные дебри, а кругом сплошь ходи, ходи, ходи. Мелкие, чернявые, скуластые, просекающие узкими глазками обстановку по сторонам. Суетливые, крикливые, машущие руками. Здесь совершенно не было транспорта. Замощенные калиброванным булыжником дороги представляли собой пешеходную зону, а тротуары (исключительно кирпичные, как в центре Великого Мурома) оказались отведены под частный бизнес. Китайцы бойко торговали всякой всячиной и услугами. Стриглись прямо на тротуаре при свете ламп, на свежем воздухе, у дверей крошечных заведений с вывеской «Незаурядная парикмахерская» или просто «Стрисься». Рядом на открытом огне готовили еду, толпились, выбирали, кидали на сковородку, а то и прямо на жестяной лист. Ловкий повар наваливал того-сего на газетку, откуда выбирали пальцами и жрали стоя, порыгивая и поплёвывая беззастенчиво прямо себе под ноги. Вспыхивало масло. Несло специями так, что у парней слюньки потекли. Казалось, у китайцев чем грязнее, тем вкуснее. Под каблуками что-то хрумкало, да шуршала густая шелуха. Бумажки, огрызки, раздавленные в липкую массу, покрывающую мостовую слоем, к которому приклеивались подмётки. В полном соответствии с учением Гермеса Трисмегиста, наверху было то же, что и внизу. Едва подымешь взор, как падает он на горелые дома, частично восстановленные или полностью достроенные, но не покрашенные. Вольное обращение с открытым огнём взимало натурой с китайцев налог на недвижимость, а те не сдавались и с муравьиным трудолюбием восстанавливали утраченное. Жильё здесь было в цене, ни клочка места не пустовало, зарастая трущобами. Весёлое место было Шанхай.