– Мне бы мог шепнуть между делом, – покачал гудящей головой Ермень.

– Не было во мне уверенности, боярин. Я Студеня стал подозревать только тогда, когда он вызвался сопровождать тебя в Цепень. Сам вызвался, заметь. Никто его к этому не нудил. А ведь мог уехать вместе с княгинями Турицей и Лелей в Преслав к князю Авсеню.

Винить Ревеня было глупо и бесполезно. Тем более что он действительно пытался предостеречь боярина. Но Ерменю тогда и в голову не пришло прислушаться к байкам смурного мечника. А ведь мог бы, кажется, пораскинуть мозгами. И припомнить хотя бы нападение волкодлаков на замок княгини Турицы. Кто-то ведь снабдил их хорошими доспехами и разрыв-травой. Тогда Ермень заподозрил владыку Асгарда и рахманов в попытке отбить Лелю у ее бабки, но, видимо, ошибся. А Турица, видимо, догадалась об опасности, грозящей дочери князя Авсеня, и спрятала внучку в стране альвов, куда ни троллям, ни их сыновьям хода нет.

– Что они с нами собираются делать? – спросил Ермень.

– Убьют, – спокойно сказал Ревень. – Не знаю как ты, боярин, но я троллю служить не собираюсь.

Ерменю умирать не хотелось. Да и с какой стати? Ведь не для себя же он выкрал жар-цвет из Асгарда, рискуя жизнью. И Цепень обнаружил тоже не он, а Волох, чтоб ему пусто было. Любой другой на месте князя Себерии пораскинул бы мозгами, прежде чем лезть в чужой замок, но у сына рахмана Коломана спеси и властолюбия больше, чем ума. Неужели он не догадывался, от кого именно его матушка родила белобрысого братца? Да быть того не может! Но если догадывался, то почему послал Ерменя с жар-цветом именно в Цепень, мало ли в Биармии и Себерии потайных мест? И почему он дал ему в сопровождающие именно Студеня? Нет, неспроста все это. Далеко неспроста. Знал Волох, кому он передает жар-цвет то ли на хранение, то ли в вечное пользование. И Ерменя он подставил намеренно, отлично зная, чем для него может закончиться этот беспримерный поход. Так с какой же стати обманутый боярин должен оплачивать хитроумный замысел сына Слепого Бера собственной кровью. Нет, шалишь! Боярин Ермень не настолько глуп, чтобы отдавать свою жизнь за здорово живешь кому ни попадя.

Скрипнувшая дверь заставила боярина вздрогнуть. Переход от тьмы к свету оказался для него слишком неожиданным, и он невольно закрыл глаза. Именно это обстоятельство и помешало ему разглядеть вошедших. Сильные руки подхватили Ерменя и вытолкнули его из темницы. Боярин попробовал обернуться, но, получив сильный тычок в спину, свое намерение изменил. Глаза его уже привыкли к свету факелов, и он бодро зашагал по ступенькам, радуясь тому, что тащат его вверх, а не вниз.

Студеня, сидевшего в кресле, очень похожем на трон, Ермень опознал сразу, да и мудрено было не опознать сына Турицы в подобном окружении. Орики, вопреки распространенному о них мнению, высоким ростом не отличались. Это были коренастые, неуклюжие по виду существа с длинными, касающимися колен, руками. Красотой лица они не блистали, тут Ревень был абсолютно прав. Особенно уродливо смотрелся единственный глаз, располагавшийся в середине лба. Растительности на голове у ориков не было. Ни волос, ни усов, ни бород. Зато эти самые волосы густо росли на туловищах, облаченных в грубые кожаные безрукавки. Зрелище, что и говорить, было не из приятных. И боярин Ермень никак не мог взять в толк, как он мог перепутать одного из этих уродов с сотником Гривулей, обладавшим вполне благообразной внешностью. Интересно, кто навел на него морок – орики или Студень?

– Надо полагать, ты, боярин Ермень, уже догадался, у кого находишься в гостях? – насмешливо спросил Студень.

– Предполагать я могу что угодно, мечник, – вздохнул биармец.

– Я не мечник, – холодно отозвался Студень. – Я сын владыки этих земель.

– Хотелось бы узнать его имя, – скромно заметил Ермень. – Чтобы не ошибиться с поклоном.

– Моего отца зовут Ильмом, боярин. Он был правой рукой титана Аримана и чудом избежал плена и смерти. С тех пор прошло много лет, и силы его стали иссякать, но он все-таки сумел вбросить свое семя в женское лоно, дабы род, ведущий свое начало со времен Творения, окончательно не угас. Жар-цвет поможет ему обрести прежнюю силу.

– Ты заботливый сын, это надо признать, – улыбнулся Студеню Ермень. – Мало кто в наше похабное время стал бы так хлопотать о поправке здоровья своего отца.

Лицо Студеня дрогнуло и покрылось красными пятнами, похоже, он решил, что боярин над ним издевается. А Ерменю пришло в голову, что сын Турицы не слишком уютно чувствует себя в этом замке среди отцовской челяди. Что, в общем-то, и немудрено. Студень всю свою сознательную жизнь провел среди людей и наверняка до определенной поры числил себя человеком. И биармцу очень хотелось бы знать, когда в жизнь его двоюродного брата вторгся родитель-титан. Однако с вопросами Ермень не торопился, боясь, что его заподозрят в коварстве.

– Мой отец, титан Ильм, готов пощадить и тебя, боярин, и мечника Ревеня, – продолжал Студень. – Но для этого вы должны стать частью его народа.

– Каким же образом? – насторожился Ермень.

– Через брачный обряд с ягынями, – криво улыбнулся Студень.

– Вот тебе мой ответ, сын тролля, – смачно плюнул на блистающий чистотой пол Ревень. – Будь ты проклят.

Эти слова были последними в жизни отважного мечника. Боярин Ермень не видел удара, нанесенного коренастым ориком, зато он увидел голову Ревеня, подкатившуюся к его ногам, и в ужасе отшатнулся.

– Твой ответ, Ермень? – строго спросил Студень. – Или ты тоже предпочтешь смерть браку?

– Ну почему же, – кхекнул пересохшим горлом биармец. – Чтобы угодить титану Ильму и тебе, княжич, я готов на многое, точнее на все.

– Я считал тебя разумным человеком, Ермень, и рад, что не ошибся, – ласково проворковал Студень и, повернувшись к орикам, небрежно бросил: – Приведите боярину его невесту.

Биармец очень надеялся, что слухи о внешности ягынь сильно преувеличены, но, увы, его надеждам не суждено было сбыться. Если бы боярину заранее показали это заросшее грязью и коростой существо с отвисшими, словно у древней старухи, грудями, он, пожалуй, последовал бы примеру мечника Ревеня. О лице ягыни говорить не приходилось, оно было еще хуже тела. Проваленный нос сочился слизью, а изо рта пахло так, что Ермень содрогнулся.

– Но ведь она стара! – попробовал увильнуть биармец.

– Бери, что дают, – прорычал над его ухом длиннорукий орик, кажется, тот самый, что снес голову мечнику Ревеню. – Ей нет еще и восемнадцати.

– Она твоя родственница? – попробовал улыбнуться уроду Ермень. – Но ее хотя бы помоют?

– Бери, что дают!

Положим, товар был не из самых лучших, но у боярина, к сожалению, не было свободы выбора. Зато была надежда, что удастся как-нибудь вырваться из ловушки, в которую он угодил не столько по собственной глупости, сколько благодаря чужому коварству.