Я сошел с корабля на лед. Со мной была кирка, савок и запас провианта. Было очень скользко, и я мог в любое мгновение свалиться в воду. Я сразу же вырубил площадку, с которой и устремился наверх. За первый день я вырубил двенадцать ступеней и поднялся метров на шесть. С корабля команда приветствовала меня выстрелами и криками. Они держались от острова на расстоянии, чтобы не напороться на подводные выступы. Я врубался в лед со всей неистовостью молодости и первопроходца. Но продвигался медленно, с большим трудом, как в тумане. Вершины снизу я не видел. Может, она вообще недосягаема, пришла вдруг мне мысль, но я усилием воли прогнал ее.

Индеец предупреждал, чем выше я поднимусь, тем больше потребуется от меня присутствия духа, тем большие сомнения станут охватывать меня, тем больший ужас скует меня. Он сказал: «Если тебе будет очень тяжело идти, представь, что это не ты идешь, а я, и тебе сразу же станет легче». Было несколько моментов, когда я чувствовал себя тем индейцем, и только благодаря этому шел к вершине. Когда я хотел пить, я сосал лед. Когда я хотел есть, я грыз лед. Когда я хотел спать, я тер льдом лицо...»

– Так ты дошел до вершины?
– спросил кто-то нетерпеливый.

Дерейкин не успел ответить, его повели к следователю. Надо не забыть, после допроса рассказать о том, как на вершине ледяной скалы его глазам предстал великолепный город, с высокими стенами, башнями, садами и рощами, вершины деревьев которых поднимались выше высоких городских стен. Город сиял на солнце до нестерпимой рези в глазах, и только зелень спасала глаза от слепоты. Золотая Земля оказалась Городом Солнца.

Прошло уже много дней, Федор потерял им счет, как ледяным ступеням, а следователь каждый раз задавал одни и те же вопросы, в разной последовательности, с разными акцентами, очевидно ловя его на несуразностях или противоречиях. Хотя один раз Федору показалось, что он просто тянет время, клинчует. Федор старался говорить одно и то же.

– Как вам, Дерейкин, вот это: «...упомянутый выше Дрейк, он же Дерейкин, замечен был в рассказах о его якобы имевших место путешествиях в страны латинского региона в составе и даже предводителем банды пиратов...»

– О якобы имевших место путешествиях?
– Федор подчеркнул «якобы».

Гвоздев уловил новый оттенок в показаниях, у него даже блеснули глаза, но он не стал углублять тему латинского региона.

– Хорошо, а как вы прокомментируете вот эту запись? «Упомянутый Дрейк, он же Дерейкин, демонстрировал собравшимся шарф, якобы подаренный ему империалистической королевой Великобритании, шитый золотом».

– Опять якобы подаренный? Выходит, не подаренный.

– Ну, а как вы относитесь к буржуазной социологии?

– Социологией не интересуюсь. Меня больше занимают машины и механизмы. Там социология не нужна. Там все железно.

– А говорите, не интересуетесь, - сказал Гвоздев.
– Рассуждаете, как типичный буржуазный социолог. Винтик к винтику может быть как раз только в социальном механизме. Ну да ладно, отнесем это на счет вашего незаконченного высшего образования. Можете продолжать брать свои производные, они никак не скажутся на рабоче-крестьянском единстве нашего народа. Оно неизменно и постоянно... Хорошо, а что вы знаете о Сильве?
– вдруг спросил он.

– О ком?
– удивился Дерейкин. Этого вопроса следователь не задавал еще ни разу.

– О Сильве, - повторил следователь, испытующе глядя ему в глаза.

– Это оперетта такая? Ничего не знаю. Не люблю оперетту.

– Челышева знаете?

– Челышева - знаю.

– А говорите, не знаете.

– Ну почему же не знаю? Знаю!

– Прекрасно, так и запишем. Знает. Челышева (Сильву) зна-ает.

– Про Сильву первый раз слышу.

– Это неважно, - отмахнулся следователь.
– Выходит, знаете и семью Челышевых?..

– Конечно, знаю, - с недоумением ответил Федор.

– И дома у них бывали?

– Бывал.

– Портреты на стенах видели?

– Какие портреты? А, предков их, видел.

– Значит, были портреты? Сколько?

– Три или четыре, не помню.

– Три или четыре, прекрасно. Че-ты-ре... Что ж, портреты были - да сплыли, - нараспев протянул следователь, любуясь записью.
– Что ж, благодарю вас за исполненный гражданский долг. Вы помогли следствию. Это вы отправили «Хряща» туда?
– Гвоздев ткнул пальцем в потолок.

– Хряща?
– Дерейкин посмотрел на потолок. Удивительно, потолка словно и не было. Над головой бледнел только круг света.

– Хряща, Хряща. Помните, в первую вашу ночь? У него инсульт был тогда. Удар, иначе говоря. Вот ваш пропуск, Дерейкин. Сдадите дежурному. Пожитки будете забирать с собой?

– Я свободен?

– Это вам виднее. Свобода, Дерейкин, это осознанная необходимость.

– Я осознал ее. Хорошо осознал, - он вспомнил ночь, шило, руку Фелицаты со свечой во сне.