– Он допустил непоправимую ошибку, - уперся я.

– Поправимую, - усмехнулся Монтень.
– Мы же, люди, ее и исправляем.

– Как? Как мы можем исправить то, что не в наших силах?

– В силах человека все. Я убежден в этом. Надо только каждому из нас выбрать образец для подражания. И подражать ему. Тогда не надо будет исправлять ничего.

Мне с детства не нравилось, когда мне ставили в упрек (так мне казалось), что я подражаю кому-то.

– Не знаю, - возразил я, - я никому не подражаю, я подражаю лишь тому, что у меня в душе. Куда душа зовет меня, туда и направляюсь. Что она велит мне делать, то и делаю. И еще ни разу не ошибся ни в направлении, ни в деянии.

– Вы счастливец, в вашей душе Бог, - мне послышалась ирония в его словах.

– Нет, - резко сказал я.

– Знаете что? Хочу вас отвлечь одним замечанием. Как вы думаете, что такое диалог?

– Беседа на равных, как у нас с вами, разве нет?

– Я не о нашей беседе. Я вообще. Мне диалог напоминает два монолога глухих или умалишенных, а еще словесную дуэль, в которой чаще всего вылетает слово «нет». И если «да» - это нападение, то «нет» - скорее защита. Не станем нападать и защищаться. Давайте вложим шпаги в ножны и заключим перемирие.

– Не мир?
– мне по-прежнему хотелось предложить что-то более существенное, чем сам Монтень.

– Хотя бы перемирие. Я просто хотел сказать вам о том, что если бы каждый из нас заходил в этот мир осторожно и осторожно шел по нему, боясь уронить статуи тех самых образцов для подражания, и не протягивал руки к тому, что «плохо» лежит, с миром ничего плохого не случилось бы. Когда я утверждаю, что диалог это два монолога глухих, я утверждаю только то, что мы глухи к голосу мира и слышим только самих себя.

«Чем больше скитаешься по свету, тем больше понимаешь, что занимаешься не тем», - подумал я тогда. После этого у нас разговор зашел об оружии, тонкий такой вопрос о том, какая нация предпочитает какой вид оружия и почему.

– Из всех видов оружия я лично предпочитаю меч, - сказал я.
– Он будто сделан по моей руке. Не правда ли, есть что-то в том, что у римлян короткие мечи, у турок ятаганы, а у французских дворян шпаги?
– вообще-то я и не думал сказать колкость, она выскочила сама собой.

– Вы не лишены наблюдательности, - сухо заметил Монтень.
– Французские дворяне рождаются с жалом.

– И даже умирают, - мне, к сожалению, не удалось удержать насмешки.

– У англичан, слышал, еще есть и мушкеты, - довольно язвительно произнес француз.

– Это чтоб поставить в споре точку.

Да-да, именно после этого, обменявшись любезностями, мы поклонились друг другу и расстались до вечера. Странно, что нас сильно волновали такие пустяки. Особенно его...

Федор посмотрел на часы. Чем прелестней вечер, тем быстрее настает ночь. Время приближалось к полуночи.

– О, прошу прощения, - засобирался он.
– О том, как проистекала наша встреча с Монтенем, я вам расскажу в следующий раз.

Все с сожалением вздохнули, но возражать не стали, завтра рано вставать. Борис с Ольгой ушли в свою комнату. Изабелла накинула пальто и вышла проводить Федора на улицу.

– Вы где?
– послышалось сверху.

– Мы тут, мама!
– отозвалась Изабелла.

Какой голос у нее, какой голос! Он весь как «Любовный напиток»!

– Далеко не ходи!

– Мы тут, мы никуда не пойдем, Агнесса Петровна!
– крикнул Федор.

Он вдруг почувствовал, что и его голос тоже наполнен музыкой. Слышно было, как форточка закрылось. В окне погас свет, и золотистый снег стал серебристым.

– Феденька!
– обратилась девушка к Дерейкину. Он вздрогнул. Сколько лет прошло уже, «Феденька»?

– Что, Изабелла?

– Пообещай мне, Феденька, ждать меня, ждать, несмотря ни на что!

– На что несмотря?
– спросил Федор, улыбаясь ей в темноте. И такая была на сердце тревога!

Он приблизил к ее лицу свое. Изабелла глядела на него с любовью. Восхищение переполнило его грудь. Он так и не решился поцеловать ее.

– На все, - ответила Изабелла, быстро поцеловала его и скрылась в доме.

Глава 28

Проигрыш Хряща

Когда Федор зашел в общежитие, он почувствовал что-то неладное. Ни с того ни с сего засуетился сверх меры вахтер, выглянул с покашливанием из своей комнаты комендант Кузьма Иваныч. В коридоре встретился староста этажа и как-то странно посмотрел на него. Многозначительно и как бы предупреждая о чем-то. Но при этом не проронил ни слова.