Если бы Дарья не знала названия цеха получения полимера, она бы не догадалась, что это богатый и умный наследник ее родного цеха. В просторном здании, пронизанном светом, в два ряда стояли мощные вертикальные аппараты, похожие на огромные самовары. Здесь не было ни рельсового пути, ни тележек, аппараты не открывались, и аппаратчикам предстояло работать, годами не заглядывая в них, подобно тому, как в старой русской сказке девочка три года подкладывала в костер дрова, не снимая крышку с подвешенного над костром котелка. По новой технологии каучук получался в специальном растворителе и вместе с ним перегонялся из аппарата в аппарат, а в конце процесса растворитель выпаривался, и готовый каучук появлялся наконец на свет.

Он и внешне был не похож на тот желтый, тонким слоем намотанный в рулон каучук, который до сих пор производили на старом заводе. Здесь он появлялся в виде брикетов, до того напоминающий пластовый мармелад, что хотелось отрезать кусочек и попробовать на вкус. Сложный упаковочный агрегат почти всю работу выполнял автоматически: спрессовывал каучук, разрезал его на брикеты, подавал по наклонному транспортеру для упаковки в целлофановые мешки, склеивал горловину мешков... Но подставлять мешки под транспортер приходилось вручную, и Катю в числе других девчат, не умеющих делать что-либо более сложное, поставили на эту однообразную и скучную работу.

Однако опыт, приобретенный на стройке, не прошел для нее даром. Катя днем раскрывала зевы прозрачных мешков, а по вечерам училась в химико-технологическом техникуме, прокладывая себе тропинку к другому, более занимательному и творческому делу. К тому же на деревянных ящиках, в которые потом укладывался одетый в тонкую рубашку каучук, чернели надписи на русском и на иностранном языках. Каучук с Серебровского завода шел во многие страны мира, и это давало Кате некоторое удовлетворение в ее однообразной работе. Упакованный ею каучук будут распаковывать в Болгарии, в Японии, в африканских странах. Катя вспомнила школьную географическую карту, по которой не так давно водила указкой, и ей казалось, что ее немудреная работа нужна людям всего мира. От этой мысли нудная работа становилась веселее.

Костя работал в насосном отделении. В довольно большом здании шумным семейством поселились насосы разной конструкции и мощности. Они ревели, гудели, выли с таким усердием, словно в этом и состояло их главное назначение: производить как можно больше шума. Костя любил свое беспокойное голосистое хозяйство и, видно, умел с ним управляться, хотя нередко над собой подтрунивал.

— С моими машинами никак план не выполнишь. Наметишь с вечера, какой насос ремонтировать, придешь — этот, запланированный, не течет, а другой без всякого графика размокрится.

Жили они с Анютой дружно, Костин веселый нрав не давал мелким стычкам разгореться в ссору или вражду.

Одно всерьез огорчало Костю: что не было у них с Анютой ребенка. Иногда он сетовал Дарье на эту беду.

— Вот, тещенька, премию получил. А зачем мне премия? Если б наследник был — я бы на книжку деньги положил, чтоб капитал был у наследника. А так — только пропить. Пропьем вдвоем, тещенька?

— Ступай за пол-литрой, — соглашалась Дарья.

— Анюте не дадим — не заслужила. Как думаете, тещенька, может, побить мне ее за то, что не родит?

— Дети не от побоев родятся, а от ласки, — напомнила Дарья.

Костя схватился за голову, изобразил отчаяние на лице:

— А ведь правда! Совсем забыл. Это все проклятые насосы. Гудят, гудят, и забили мне мозги своим гуденьем. Не побегу я, тещенька, за пол-литрой. Поведу я лучше Анютку в кино, чтоб задобрить.

— Поведи, поведи...

— Вот только нету ее долго. Опять — производственное совещание. То у нее, то у меня. Может, из-за этих совещаний и не успеваем наследника сотворить?

Анюта работала в отделении, куда после выпаривания поступал растворитель каучука. Здесь его надо было осушить от воды и очистить от примесей, а затем снова вернуть в работу.

Странно выглядела эта часть цеха. Плоская площадка на высоте второго этажа, на которой размещались мощные цилиндрические колонны и многочисленные трубопроводы. Ни стен, ни крыши. Только небольшая будка мастеров спасала летом от палящего солнца и дождей, а зимой — от ветров и морозов.

Но работать приходилось не в будке. Следить за процессом в колоннах, и регулировать этот процесс, и выправлять всякие производственные неурядицы надо было под открытым небом. Анюта говорила, что это разумно — цех без крыши: и строительство его обошлось дешево, и вредные газы не скапливаются, как это происходило бы в помещении, а сразу развеиваются в воздухе. Но зимой приходила она с завода продрогшая, с обветренным лицом, с покрасневшими от режущего ветра глазами.

Растворитель жил в колоннах и трубах, намертво заточенный в них, точно сильный и опасный зверь. Он был вреден для всего живого, и в будке мастеров в деревянном ящике лежали противогазы на случай, если зверь прогрызет где-то в металле или в уплотнении щелку и ядовитой струйкой вырвется наружу.

Малые утечки растворителя или газа случались нередко. Анюта смеялась:

— У меня теперь нос не хуже, чем у собаки ищейки. Выйду на площадку и нюхаю: не газит ли где. Если газит — сразу учую.