— Все равно. Давай, какая есть.

Егор с Катей приехали в морозный февральский день. Дарья, поменявшись с напарницей на ночную смену, сама встретила их на вокзале. Анюта с Костей уехали в Москву на зимнюю сессию, Галя была в школе. Все это Дарья поспешно объяснила Егору, чтоб не обижался на невнимание родни.

— Домов-то новых понастроили, — разглядывая раскинувшийся по косогору Серебровск, удивленно проговорил Егор. — Глядеть любо.

— Много строют, — кивнула Дарья. — Устал, Егор, в дороге?

— Чего ж уставать? Не пешком шел — электровоз тащил.

— Мы плацкартным ехали, папа отдыхал, — объяснила Катя.

Дарья улыбнулась племяннице, задержав на ней взгляд. Катя была широкая в кости, крепкая, с круглого свежего лица хитровато и смело глядели серые глаза.

Дарья заранее приготовила обед, и стол у нее был накрыт, и четвертинка водки приготовлена. Ей приятно было угощать брата, хотелось угодить ему. Дарья только сейчас почувствовала, что жива в ней тоска по Леоновке, и брат ей близок и дорог до того, что от жалостного чувства к нему подступают слезы.

— Ну что там, дома-то? — нетерпеливо спросила она. — Клавдия как? Маша?

— Клавдия — ничего,— неторопливо хлебая борщ, сказал Егор. — Дояркой все на ферме. Руки, жалуется, болят. А так — ничего. И Маша дояркой. Вековухой она осталась, Маша-то. Вишь как... Вековухой...

— Сколько не ей годов?

— За тридцать перевалило. Тихая она, работящая, а вот...

— У нас одной за сорок было, и то замуж вышла.

— Оно б и не поздно, — согласился Егор, — да за кого выходить-то? Десяти мужиков на всю Леоновку не насчитаешь. Которые парни малость подрастут — прочь бегут. Кто в ремесленное. А кто до армии в колхозе дотянет — после армии все равно не воротится, в городе осядет. И остаются девки безмужними.

— Председателем-то кто у вас? — спросила Дарья. — Все тот тридцатитысячник?

Егор дохлебал борщ, отодвинул тарелку.

— Съели мы тридцатитысячника, — досадливо почесав висок, проговорил Егор.

— Скоро съели.

— Скоро... Да и то сказать — прислали его к нам — будто в кипяток кинули. Ему б прежде понятие дать об колхозных обычаях, а он без понятия приехал. Соберет людей: ты надои повышай, ты поле паши, сюда организуй, туда мобилизуй... Да еще и в хозяйстве не кумекает мужик, к земле не приверженный, еле горох от овса отличит. Ну и не совладал... Теперь жалеем тридцатитысячника. Ему бы подмогнуть — и стронули бы колхоз. А мы не подмогнули. Вроде как чужие, стояли да глядели... Вот и догляделись. Теперь пьяница председательствует.

— Гнать надо пьяницу, — проговорила Дарья.

— Оно прогнать-то недолго. А ставить кого? Пяти лет не прошло, как Хомутов помер, а уж четыре председателя сменилось. Портки бы так на новые менять — богато б жили.

— Колхозники сроду не будут богато жить, — убежденно проговорила Катя. — В городе всякий месяц зарплату дают, а у нас?

— Богатство с неба не свалится, своими руками надо его творить, а вы все в разные стороны, как грязь из-под копыта. — Егор сердито сверкнул глазами на дочь. — Уговаривали с Клавдией: поступай в техникум, на агронома аль на зоотехника выучишься... Колхоз-то им, молодым, поднимать. Не схотела...

— Кто его разваливал, тот пускай и подымает, — буркнула Катя.

— Война его развалила, — сурово проговорил Егор. — Война все наши труды порушила. Мы перед войной хлеб на трудодни возами развозили. И государству красные обозы на элеватор везли, и колхозникам хватало. Война... С войны не спросишь.

— Что же мне теперь из-за этой войны свою жизнь губить? — запальчиво проговорила Катя.

— Как бы тут хуже не сгубила. Боюсь я, — обращаясь к Дарье, озабоченно продолжал он, — боюсь — разбалуется в городе. Фенька Сизова уехала в город долю искать, да вот уж второго ребятенка матери привозит. И замуж не вышла, и детенков своих растить не хочет, по году не наведает. «Не хошь, — говорит матери, — внучат принимать — в детдом отдам». А мать у нее совестливая. «Как же, мол, в детдом при живой матери? Пускай уж у меня растут».

— Я, в случае чего, своих не повезу в деревню.

— Видала? — мотнув головой в сторону Кати, проговорил Егор.

— Чего ты говоришь-то? — укоризненно проговорила Дарья. — Девчонка ведь еще!

— Все бабы из девчонок делаются, — отбрила Катя.

«Ну, дерзкие стали девки, — подумала Дарья. — Нагляделись в послевоенные годы на женщин, стосковавшихся в одиночестве, наслушались бабьих несдержанных разговоров. Дуры шелопутные! Одногодки-парни вместе с ними растут, и любовь, и семья — все будет, так нет! Нахватались всякой дряни, любовь от пакости не отличают».

— Что, Даша, — спросил Егор, — найдется ли для нее работа на заводе?

— На заводе вряд ли, — сказала Дарья. — Автоматика людей теснит. Да и делать там без специальности нечего, техникум надо сперва кончить. А стройка у нас большая затевается, к нашему заводу, можно сказать, еще один завод пристраивать начинают. Пусть пока на стройке поработает, а после в каком-нибудь из новых цехов обоснуется.

— Твою дорожку, стало быть, сызнова пройдет, — сказал Егор.

— Я свою проложу, — бойко проговорила Катя.