Алена умерла, а завод жил, стояли цеха, для которых она рыла котлованы, работали аппараты, много лет покорявшиеся ее воле, и люди, ощущавшие сейчас в поднятых вверх руках тяжесть мертвого тела, работали на заводе, который строила Алена. И в этой маленькой почести, в этой минутной остановке перед заводом было признание ее заслуг перед людьми, почтение к незаметному в общем потоке труду, который, быть может, был слишком велик для худенькой хрупкой женщины.

Качнувшись на руках, гроб спустился на плечи мужчин. Оркестр снова издал протяжный металлический вопль. Процессия тронулась. «Вот и простилась Алена с заводом, — подумала Дарья. — Не дождалась в жизни отдыха — на вечный отдых ушла без срока».

Несколько грузовых машин, направляющихся к заводу и задержанных траурным шествием, пропустив колонну, нетерпеливо зарычали, вгрызаясь этими живыми упрямыми звуками в похоронный марш. Одна за одной они бойко подкатили к заводу, и зеленые ворота распахнулись перед ними, принимая груз, нужный заводу в его неутомимом ритме движения, труда, жизни...

Адрес на конверте был написан незнакомым почерком, и Дарья разглядывала его с тревогой. Еще с войны, с тех пор, как получила похоронную о Василии, боялась она писем от чужих людей. Уж не с Митей ли что?

Митя жил в Сибири, работал на строительстве Красноярской ГЭС. Теперь, когда он уехал в Сибирь по своей воле, край этот не казался Дарье чужим и далеким. Она вспоминала эвакуацию, жаркое, обильное на грибы и ягоды лето, лесной зеленый покой. И зима не представлялась ей суровой. Щедро натопленная изба Ульяны приютила, пригрела ее с ребятами в тяжкие годы, навсегда оставив в душе благодарное чувство.

Писал Митя не часто, но почти всякий раз сообщал что-нибудь новое о своей жизни. Переехал из палатки в общежитие. Поступил на курсы повышения квалификации. Перевели на «МАЗ»... Купил фотоаппарат...

Однажды Митя прислал кучу фотографий. Первый пятиэтажный дом, построенный в Дивногорске. Машина, на которой работает Митя, и сам он — возле машины — в полушубке и в теплой шапке с оттопырившимися наушниками. Крутая петля дороги на горе. Котлован будущего моря. Дивные горы на берегу Енисея напротив строящегося города... На одной фотографии Митя был снят в кругу товарищей, и Дарья ревниво вглядывалась в лица незнакомых парней, с которыми теперь жил, работал, дружил, а может быть, иногда спорил или даже ссорился ее сын.

Последнее письмо от Мити было совсем недавно, и поэтому Дарья с опаской и недоумением разглядывала конверт. Прочитав обратный адрес, она успокоилась. Не из Дивногорска письмо. Из Леоновки.

После войны Дарья ни разу не съездила в Леоновку. Письма брату писала раза два в год, и от него получала не чаще. Из писем знала, что Хомутов умер, и с тех пор брат каждый раз сообщал имя нового председателя, а председатели менялись то и дело. Клавдия работала на ферме дояркой, и Маша вместе с ней, а Катя, родившаяся в тот день, когда немцы вступили в Леоновку, окончив школу, устроилась библиотекарем.

Распечатав конверт, Дарья вынула двойной тетрадный лист, исписанный тем же красивым четким почерком, каким был выведен адрес. «Здравствуйте, дорогая Дарья Тимофеевна! Пишет вам ваша племянница Катя...» Дарья улыбнулась необычному началу письма. Кто же тетку называет по отчеству? Дурная! Еще десятилетку кончила.

«Вы не удивляйтесь, что решила вам написать, есть у меня причина, и я сильно надеюсь на вашу помощь. Жизнь в деревне, сами знаете, невозможно скучная, нет у меня терпения здесь оставаться, а отец с мамой ничего не хотят понимать. Я им каждый день говорю одно и то же, что хочу в город, хочу в город, и отец понемногу стал сдаваться. Но если, говорит, я тебя отпущу, так только к Дарье, чтоб была под присмотром. Конечно, я могу без их согласия уехать куда угодно, но мне их жалко, особенно отца, больной он и обижается на меня. И на вас обижается, что пишете редко...»

Дарья вдруг до боли ясно увидела засыпанную снегом Леоновку. Ну да, редко, и пишу редко, и съездить могла, ведь могла же хоть один отпуск провести в Леоновке! Нет, забыла родной дом...

Дарье сделалось совестно за свою холодность, Вон Катя, девчонка, жалеет отца. Жалеет, а покинет, рвется из Леоновки, и ни советами, ни угрозами ее не удержать. А если и удержится, останется, будет считать себя несчастливой, винить людей, которые помешали выйти в другой мир. Лучше ли он того, в котором родилась, и выросла? Может, не лучше, да уж тем желанней, что неведом, новизной манит, простором, свободой выбора. В бурной круговерти несется жизнь, дни и годы ускоряют бег, и человек норовит поспеть за временем, бежит, не всегда как следует сообразив, в ту ли сторону кинулся.

Что ж, подумала Дарья, пусть приезжает Катя. Егора позову в Серебровск, поживет у меня, погостит. Сама опять в Леоновку скоро не соберусь. Вот уж на пенсию пойду — тогда...

Галя за столом готовила уроки. «Сколько мешков пшеницы...» — вполголоса бормотала девочка, решая задачу.

— Галя, есть у тебя чистая тетрадка? — спросила Дарья.

Галя юлой крутнулась на табуретке, откинув руку в сторону, чтоб не капнуло с пера на тетрадь.

— А какую тебе — в линейку или в клеточку?