– Для Гомер, не для Боба, – пояснил я. – Я не могу оставить ее истекать кровью.

– Почему нет? Она и так умирает от рака. Разве ты ей не поможешь, если позволишь умереть?

– Может быть, – сказал я.

Но я в это не верил. Я потянул куппер с бедра. Он немного отслоился – и причинил гораздо больше боли. Я вонзился в него ногтями и оторвал кусочек размером с подошву ботинка. Разрыв никак не отразился на мне. Куппер стал частью меня, но не совсем.

Я пришлепнул кусок на голову Гомер между ушами. Он оказался достаточно длинным, чтобы закрыть и входное и выходное отверстия. Гомер закрыла глаза. Я натянул штаны.

– Боб, вставай! Вставай! – твердила Генри. Бесполезно. На лбу у него появилась большая синяя отметина, и что-то черное текло из головы.

– Он был моим единственным другом! Где я теперь возьму свои таблетки?

– Твой единственный друг? – переспросил я, удивляясь накатившейся легкой обиде. – Не я ли только что дал тебе таблетку? К тому же я в гораздо худшем положении, чем ты. Он собирался помочь мне вернуть альбом.

– Может, он еще не умер…

Она потрясла его чуточку сильнее.

– Он мертв, а нам пора выбираться отсюда. Копы скоро вернутся.

– Ты не знаешь копов. Они внизу, ждут подкрепления. Меня больше беспокоит мертвец.

– Он не мертв. – Лужица крови на спине гражданского все еще пузырилась. – Я даже не уверен, что он коп. Кто-то знакомый.

Я перевернул гражданского. Он все еще напоминал мне кого-то, но я никак не мог припомнить кого. Я выключил свет. И в темноте узнал его.

– Данте, – сказал я. – Что ты здесь делаешь?

– Ты мертвец, – прошептал он. В его груди зияла дыра в дополнение к дыре на спине. Воздух булькал и свистел, всасываясь внутрь и выходя наружу. – Твоя подружка тоже.

– Пошел ты к черту! – прошипела Генри, склоняясь над ним. – Ты сам умираешь.

– Вы все покойники, – прошептал Данте.

Он улыбался, его зубы от крови окрасились в пурпурное.

Генри отшатнулась.

– Кто он такой, в конце концов? С чего он взял, что мы покойники? Это полицейские из Бюро?

– Принуждение? Не думаю, – ответил я. – Однако нам все же стоит отсюда убраться.

– Как?

– Мой лектро стоит внизу. Проблема в том, что заряд кончается.

– И на нем скорее всего жучок… А она права, понял я.

– …и как быть с твоей ногой?

– Мне уже лучше.

Я похлопал себя по бедру. Почувствовал теплый куппер сквозь ткань штанов. Что-то лежало у меня в кармане. Что-то маленькое и твердое. Я вытащил маленький баллончик с монахом в капюшоне.

– Стой! Что там у тебя? – спросила Генри. Но она и так знала, потому что выхватила спрей у меня из рук. – «Последняя воля», для мертвецов. Откуда он у тебя?

Я рассказал.

– Фантастика. Он для исповедей и тому подобного, – пояснила она. – Последние распоряжения, признания и так далее. Чтобы купить его, надо быть священником или юристом. Теперь я могу поговорить с Бобом. Помоги-ка мне!

– Поговорить с Бобом? Мне не понравилось, как это прозвучало. Он лежал в большой красной луже на полу. Глаза широко распахнуты.

Он умер.

Но какой у нас выбор? Как еще мне вернуть мой альбом?

Генри села на пол рядом с Бобом. Завернула его голову в полотенце и положила ее себе на колени. Потом обеими руками раскрыла ему рот.

– Давай, – приказала она.

С неохотой я побрызгал на его нёбо «Последней волей». Я знал, как он действует. Но, конечно, не на покойника.

Боб дернулся и закрыл глаза.

– О, нет! – сказал он.

Руки сложились на груди, пальцы сплелись, как в молитве. Я понимал его ощущения.

– Боб, слышишь меня? – позвала Генри.

– Кого тебя?

– Генри.

– Почему я тебя не вижу? О, нет! Я умер?

– Все нормально, – сказал я, пытаясь помочь.

– Кто ты? Что значит – «все нормально»? Я умер?

– Кажется. Да, – подтвердила Генри.

– Тебе кажется? Я знаю! Что тут нормального? Что может быть хуже?

– Боб, ты должен помочь мне найти Панаму. Он нужен мне теперь, когда…

– Теперь, когда что? Когда я умер, так?

– Боб, я не виновата. Мне жаль, что ты умер.

– Тебе жаль? Представь, как я себя чувствую!

– Зря мы его оживили, – упрекнул я Генри.

– Почему я тебя не вижу? – прокаркал Боб. – Мои глаза закрыты? Здесь темно. Темно как в аду!

– Ты по дороге в ад, – жестоко прокомментировал я. – Потому что украл мой альбом Хэнка Вильямса.

– И вовсе не твой, – возразил он. – Мне жаль. Я просто хотел быть александрийцем.

– Но ты и есть александриец, – заметила Генри.