В конце концов я решил написать Римме и попросить ее об отсрочке. Я сообщил, что с женой произошло несчастье, что лечение требует больших расходов, и потому я пока не могу платить ей, но позже…

Видимо, я действительно был слишком расстроен, если думал, будто Римма способна на проявление жалости. Но как бы то ни было, я разыскал дворника и попросил его как можно скорее отправить письмо.

Часов в восемь вечера мне позвонили из больницы и сообщили, что доктор Гудиер уже там и просит меня сейчас же приехать.

Гудиер, маленький, полный и лысый человечек с резкими манерами, заявил мне, что намерен оперировать немедленно.

Следующие три часа были долгими и страшными. Часов в десять пришел Джек. Мы молча сидели в приемной, некоторое время спустя появился Мэттисон с женой. Проходя мимо меня, миссис Мэттисон ободряюще дотронулась до моего плеча.

В двенадцать тридцать пять из операционной вышла сестра и кивком пригласила меня следовать за собой. Мы прошли в кабинет Вейнборга. Доктор Гудиер, выглядевший постаревшим и утомленным, сидел на краешке письменного стола и курил. Вейнборг стоял у окна.

– Ну-с, мистер Холлидей, – заговорил Гудиер, – операция прошла успешно. Теперь только бы избежать послеоперационных осложнений. Во всяком случае, могу сказать, что ваша жена будет жить.

Что-то в его тоне и во всей гнетущей атмосфере комнаты помешало мне выразить свою радость.

– Продолжайте.

Мой хриплый голос мне самому показался чужим.

– Будет жить, – тихо повторил Гудиер. – Но… но повреждение мозга оказалось слишком тяжелым. Сожалею, но ваша жена навсегда останется инвалидом… – Он помолчал. – В лучшем случае она сможет передвигаться в кресле-каталке. По всей вероятности, она с трудом сможет говорить, а память у нее будет нарушена.

Он взглянул на меня, и я прочел в его глазах печаль и признание своего поражения.

– И вы считаете операцию успешной? – спросил я. – Она не сможет ходить, почти не сможет говорить, не сможет узнавать меня. Это и есть успех?

– Доктор Гудиер чудом спас ей жизнь, – проговорил Вейнборг.

– Жизнь?! Это вы называете жизнью? Не лучше ли ей было умереть?

Я выбежал из кабинета и быстро пошел по коридору.

Джек стоял у порога приемной. Он схватил меня за руку, но я вырвался и бросился в темноту, ничего не слыша и не замечая.

Все следующие три дня я жил в какой-то пустоте. Я сидел дома и ждал телефонного звонка.

Сарита все еще не приходила в себя и временами находилась на грани смерти.

Я был один в квартире, часами просиживал в кресле, почти ничего не ел и непрерывно курил. Иногда заглядывал Джек, но, побыв несколько минут, исчезал, чувствуя мое нежелание видеть людей. Никто мне не звонил, все знали, что я жду звонка из больницы.

На третьи сутки, часов в девять вечера, телефон, наконец, зазвонил. Я схватил трубку.

– Да?

– Мне с тобой нужно поговорить.

Это была Римма. Я сразу узнал ее голос. Сердце у меня упало.

– Где ты?

– В баре гостиницы «Астер». Я жду. Когда ты сможешь приехать?

– Сейчас же. – Я положил трубку, но тут же позвонил в больницу и сообщил дежурной сестре, что она сможет найти меня в баре «Астер-отеля», если я понадоблюсь.

На улице моросил дождь.

Гостиница «Астер» считалась лучшей в нашем городе. Следовательно, Римма уже начала менять свой образ жизни, используя мои деньги. Я не сомневался, что она примчалась за очередным взносом. Она, конечно, догадывалась, что я прикован к месту, что меня в любую минуту могут вызвать в больницу, и потому решилась пойти на риск новой встречи.

Я вошел в бар «Астер», почти пустой в это время. У стойки стояло трое мужчин. Они пили виски и вполголоса разговаривали между собой. За столиком в углу две женщины средних лет оживленно болтали за бокалами шампанского. В другом углу сидел молодой парень атлетического сложения. На нем был спортивный пиджак кремового цвета, красно-белое кашне, завязанное у горла большим узлом, узенькие брюки бутылочно-зеленого цвета и модные темно-коричневые ботинки. Он выглядел как внезапно разбогатевший шофер грузовой машины и явно чувствовал себя не в своей тарелке. В большой смуглой руке он держал стакан виски, а с его лица, еще тонкого, но уже отмеченного печатью грубой чувственности, не сходило выражение растерянности.

Я отвел от него взгляд и осмотрелся. Римма сидела в центре бара в окружении незанятых столиков и стульев. Поверх зеленого платья она надела черный жакет, ее волосы были выкрашены в ультрамодный серо-соболиный цвет. Она выглядела как картинка и казалась холодной и твердой, словно отполированный гранит.

Несомненно, она не находила нужным экономить мои деньги.

Я подошел к Римме, придвинул к ее столику стул и сел. Сидевший в углу рослый тип в спортивном пиджаке чуть повернулся и уставился на меня. Я сразу сообразил, что это ее телохранитель.