Ну, стал солидным он, а что же дальше?

Где поиски,

где споров прямота?

Нет, молодежь теперь не та, что раньше,

и рыба тоже

(он вздохнул)

не та...

Ну, вот мы и откушали как будто,

давай закинем, брат, на червячка..."

И, чмокая, снимал через минуту

он карася отменного с крючка.

"Ну и отъелся, а? Вот это прибыль!" --

сиял, дивясь такому карасю.

"Да ведь не та, вы говорили, рыба..."

Но он хитро:

"Так я же не про всю..."

И, улыбаясь, погрозил мне пальцем,

как будто говорил:

"Имей в виду:

карась-то, брат, на удочку попался,

а я уж на нее не попаду. ."

За тетиными жирными супами

в беседах стал я жидок, бестолков.

И что мне тот старик все лез на память?

Ну, мало ли на свете стариков!

Ворчала тетя:

"Я тебе не теща,

чего ж ты все унылый и смурной?

Да брось ты это, парень! Будь ты проще.

Поедем-ка по ягоды со мной".

Три женщины и две девчонки куцых,

да я...

Летел набитый сеном кузов

среди полей, шумящих широко.

И, глядя на мелькание косилок,

коней,

колосьев,

кепок

и косынок,

мы доставали булки из корзинок

и пили молодое молоко.

Из-под колес взметались перепелки,

трещали, оглушая перепонки.

Мир трепыхался, зеленел, галдел.

А я--я слушал, слушал и глядел.

Мальчишки у ручья швыряли камни,

и солнце распалившееся жгло.

Но облака накапливали капли,

ворочались, дышали тяжело.

Все становилось мглистей, молчаливей,

уже в стога народ колхозный лез,

и без оглядки мы влетели в ливень,

и вместе с ним и с молниями -- в лес!

Весь кузов перестраивая с толком,

мы разгребали сена вороха

и укрывались...

Не укрылась только

попутчица одна лет сорока.

Она глядела целый день устало,

молчала нелюдимо за едой

и вдруг сейчас приподнялась и встала,

и стала молодою-молодой.

Она сняла с волос платочек белый,

какой-то шалой лихости полна,

и повела плечами и запела,

веселая и мокрая она:

"Густым лесом босоногая

девчоночка идет.

Мелку ягоду не трогает,

крупну ягоду берет".

Она стояла с гордой головою,

и все вперед

и сердце и глаза,

а по лицу--

хлестанье мокрой хвои,

и на ресницах --

слезы и гроза.

"Чего ты там?

Простудишься, дурила..." --

ее тянула тетя, теребя.

Но всю себя она дождю дарила,

и дождь за это ей дарил себя.

Откинув косы смуглою рукою,

глядела вдаль,

как будто там,

вдали,

поющая

увидела такое,

что остальные видеть не могли.

Казалось мне,

нет ничего на свете,

лишь этот,

в тесном кузове полет,

нет ничего --

лишь бьет навстречу ветер,

и ливень льет,

и женщина поет...

Мы ночевать устроились в амбаре.

Амбар был низкий.

Душно пахло в нем

овчиною, сушеными грибами,

моченою брусникой и зерном.

Листом зеленым веники дышали.

В скольжении лучей и темноты

огромными летучими мышами

под потолком чернели хомуты.

Мне не спалось.

Едва белели лица,

и женский шепот слышался во мгле.

Я вслушался в него:

"Ах, Лиза, Лиза,

ты и не знаешь, как живется мне!

Ну, фикусы у нас, ну, печь-голландка,

ну, цинковая крыша хороша,

все вычищено,

выскоблено,

гладко,

есть дети, муж,

но есть еще душа!

А в ней какой-то холод, лютый холод...

Вот говорит мне мать:

"Чем плох твой Петр?

Он бить не бьет,

на сторону не ходит,

конечно, пьет,

а кто сейчас не пьет?"

Ах, Лиза!

Вот придет он пьяный ночью,

рычит, неужто я ему навек,

и грубо повернет

и -- молча, молча,

как будто вовсе я не человек.

Я раньше, помню, плакала бессонно,