он вовсе не смущался никого.

Он вел изготовленье самокрутки

и ожидал ответа моего.

Но думаю, что, право, не напрасно

я дяде, ожидавшему с трудом,

как будто все давно мне было ясно,

сказал спокойно:

"Объясню потом".

Постлали, как просил,

на сеновале.

Улегся я и долго слушал ночь.

Гармонь играла.

Где-то танцевали,

и мне никто не в силах был помочь.

Свежело.

Без матраса было колко.

Шуршал и шевелился сеновал,

а тут еще меньшой братишка Колька

мне спать неутомимо не давал.

И заводил назревший разговор --

что ананас -- он фрукт или же овощ,

знаком ли мне вратарь "Динамо" Хомич

и не видал ли гелиокоптёр...

А утром я, потягиваясь малость,

присел у сеновала на мешках.

Заря,

сходя с востока,

оставалась

у петухов на алых гребешках.

Туман рассветный становился реже,

и выплывали из него вдали

дома,

шестами длиннымии скворешен

отталкиваясь грузно от земли.

По улицам степенно шли коровы,

старик пастух пощелкивал бичом.

Все было крепким, ладным и здоровым,

и не хотелось думать ни о чем.

Забыв поесть, не слушая упреков,

набив карманы хлебом, налегке,

как убегал когда-то от уроков,

да, точно так -- я убежал к реке.

Ногами увязая в теплом иле,

я подошел к прибрежной старой иве

и на песок прилег в ее тени.

Передо мной Ока шумела ровно.

По ней неторопливо плыли бревна,

и сталкивались изредка они.

Гудков далеких доходили звуки.

Звенели комары.

Невдалеке

седой путеец, подвернувши брюки,

стоял на камне с удочкой в руке

и на меня сердито хмурил брови,

стараясь видом выразить своим:

"Чего он тут?

Ну, ладно, сам не ловит,

а то ведь не дает. ловить другим..."

Потом, в лицо вглядевшись хорошенько,

он подошел 1.

"Неужто?

Погоди!..

Да ты не сын ли Зины Евтушенко?

И то гляжу...

Забыл меня поди...

Ну, бог с тобою!

Из Москвы? На лето?

А ну-ка, тут пристроиться позволь..."

Присел он рядом,

развернул газету,

достал горбушку, помидоры, соль.

Устал я, на вопросы отвечая.

И все-то ему надо было знать:

стипендию какую получаю,

когда откроют Выставку опять.

Старик он был настырный и колючий

и вскоре с подковыркой речь завел,

что раньше молодежь была получше,

что больно скучный нынче комсомол.

"Я помню твою маму лет в семнадцать,

за ней ходили парни косяком,

но и боялись --

было не угнаться

за языком таким и босиком.

В шинелишках, по росту перешитых,

такие же,

я помню,

как она,

что косы -- буржуазный пережиток,

на митингах кричали дотемна.

О чем-то разглагольствовали грозно,

всегда как будто полные идей,--

ну, скажем, донимали вдруг серьезно

вопрос "обобществления" детей!..

Конечно, и смешного было много

и даже просто вредного подчас,

но я скажу:

берет меня тревога,

что нет задора ихнего у вас.

И главное,--

пускай меня осудят,--

у вас не вижу мыслей молодых.

А у .людей всегда, дружок, по сути,

такой же возраст, как у мыслей их.

Есть молодежь, а молодости нету. .

Что далеко идти?..

Вот мой племяш,--

и двадцать пять еще не стукнет в зиму эту,

а меньше тридцати уже не дашь.

Что получилось?

Парень был как парень,

и, понимаешь, выбрали в райком.

Сидит, зеленый, в прениях запарен,

стучит руководящим кулаком.

Походку изменил.

Металл во взгляде.

И так насчет речей теперь здоров,

что не слова как будто дела ради,

а дело существует ради слов.

Все гладко в тех речах, все очевидно...

Какой он молодой,

какой там пыл?1

Поскольку это вроде не солидно,

футбол оставил, девушек забыл.