ты у меня в большом еще долгу".

Спросила Юность:

"Ну, а ты поможешь?"

И Детство улыбнулось:

"Помогу".

Простились, и, ступая осторожно,

разглядывая встречных и дома,

я зашагал счастливо и тревожно

по очень важной станции --

Зима.

Я рассудил заранее на случай

в предположеньях, как ее дела,

что если уж она не стала лучше,

то и не стала хуже, чем была.

Но почему-то выглядели мельче

Заготзерно, аптека и горсад,

как будто стало все гораздо меньше,

чем было девять лет тому назад.

И я не сразу понял, между прочим,

описывая долгие круги,

что сделались не улицы короче, . ~

а просто шире сделались шаги.

Здесь раньше жил я, как в своей квартире,

где, если даже свет не зажигать,

я находил секунды в три-четыре,

.не спотыкаясь, шкаф или кровать.

Быть может, изменилась обстановка,

а может, срок разлуки был велик,

но задевал я в этот раз неловко

все то, что раньше обходить привык.

Здесь резали мне глаз необычайно

и с нехорошей надписью забор,

и пьяный, распростершийся у чайной,

и у раймага в очереди спор.

Ну ладно, если б это где-то было,

а то ведь здесь, в моем краю родном,

к которому приехал я за силой,

за мужеством, за правдой и добром.

' Слал возчик ругань в адрес горсовета,

дрались под чей-то хохот петухи,

и запыленно слушали всё это,

не поводя и ухом, лопухи.

Я ждал иного, нужного чего-то,

что обдало бы свежестью лицо,

когда я подошел к родным воротам

и повернул железное кольцо.

И, верно, сразу, с первых восклицаний:

"Приехал!
– - Женька!
– -

Ух, попробуй сладь!",

с объятий, поцелуев, с порицаний:

"А телеграмму ты не мог послать?",

с угрозы:

"Самовар сейчас раздуем!",

с перебираний --

сколько лет прошло!
– -

как я и ждал, развеялось раздумье,

и стало мне спокойно и светло.

И тетя Лиза, полная тревоги,

свое решенье вынесла, тверда:

"Тебе помыться надо бы с дороги,

а то я знаю эти поезда..."

Уже мелькали миски и ухваты,

уже во двор вытаскивали стол,

и между стрелок лука сизоватых

я, напевая, за водою брел.

Я наклонялся, песнею о Стеньке

колодец, детством пахнущий, будя,

и из колодца, стукаясь о стенки,

сверкая мокрой цепью, шла бадья...

А вскоре я, как видный гость московский, (

среди расспросов, тостов, беготни,

в рубахе чистой, с влажною прической,

сидел в кругу сияющей родни.

Ослаб я для сибирских блюд могучих

и на обилье их взирал в тоске.

А тетя мне:

"Возьми еще огурчик.

И чем вы там питаетесь, в Москве?

Совсем не ешь! Ну просто -неприлично...

Возьми пельменей... Хочешь кабачка?"

А дядя:

"Что, привык небось к "столичной"?

А ну-ка, выпьем нашего "сучка"!

Давай, давай...

А все же, я сказал бы,

нехорошо уже с твоих-то лет!

И кто вас учит?

Э, смотри, чтоб залпом!

Ну, дай бог, не последнюю!

Привет!"

Мы пили и болтали оживленно,

шутили,

но когда сестренка вдруг

спросила, был ли в марте я в Колонном,

все как-то посерьезнели вокруг.

Заговорили о делах насущных,

которыми был полон этот год,

и о его событиях, несущих

немало размышлений и забот.

Отставил рюмку дядя мой Володя:

"Сейчас любой с философами схож.

Такое время.

Думают в народе.

Где, что и как -- не сразу разберешь.

Выходит, что врачи-то невиновны?

За что же так обидели людей?

Скандал на всю Россию, безусловно,

а все, наверно, Берия-злодей..."

Он говорил мне,

складно не умея,

о том, что волновало в эти дни:

"Вот ты москвич.

Вам там, в Москве, виднее.

Ты все мне по порядку объясни!"

Как говорится, взяв меня за грудки,