— Нет. Вы посидите, если тяжело, а я тут сам.

Секунду, две они смотрели друг другу в глаза.

Он уловил промельк какого-то жадного, животного чувства, затем смущение, затем горечь. Вера изогнула губы в непонятной улыбке.

— Извините.

— Ничего, — сказал Виктор, вонзив лопату в землю.

— А почему ничего? — Вера опустилась в траву. — Вы же не знаете, почему я извинилась.

— Не знаю, — согласился он. — потому и выбрал нейтральную реплику. Видимо, вам есть за что извиняться, хотя я и не чувствую этого в себе.

Женщина улыбнулась.

Ее лицо сквозь качающиеся стебли казалось непостоянным, меняющимся — игра травы, игра теней. Вспыхивали и темнели глаза. Ломался овал.

— А я, знаете, не любила отца, — с вызовом сказала Вера. — Он принял это… этот голос всем сердцем.

— Вера, — тихо, предостерегающе, произнес Виктор.

— А мне не страшно, — рассмеялась она. — Пусть, пусть. Он уже мертв, и мы все…

Не договорив, она скорчилась, ее не стало видно, а темные, с рыжинкой волосы слились с травой.

Несколько секунд ничего, кроме шороха стеблей, слышно не было.

— Вера, — позвал Виктор.

Он постоял, опираясь на черенок лопаты и не решаясь шагнуть из ямы, затем услышал:

— А мне сейчас хорошо, Виктор. Вроде и наказана, а все равно легко. И дышится. Все время ждала окрика, всего боялась…

Вера говорила чуть хрипловатым голосом.

По движению травы он уловил, что она раскинула руки.

— Эти советы, эти можно-нельзя… Будто злобный карла приставлен… Знаете, почему он все время нас одергивает?

— Почему?

Это не Виктор.

Это его губы сложились в вопрос. Сами. Он был ни при чем.

Вера приподнялась, разглядывая его сквозь коричнево-рыжие, с прорехами, волны.

— Потому что ничего другого не может. Не способен.

— А желания?

Вера зашлась смехом.

— Разве это желания? Вы сами-то, Виктор, разве не видите, что он не исполняет ничего, а только разрешает. Дозволяет, мол, можно теперь.

Она закашлялась. И будто каркнула:

— Никаких чудес!

Виктор наморщил лоб.

— Я не знаю, — сказал он, прислушиваясь к себе, — думаю, это не так просто. Давайте поговорим об этом позже, если будет возможно?

— Боитесь?

Виктор кивнул.

— Боюсь.

Вера замолчала, и у него появилась возможность вновь заняться могилой. С полчаса он, зарываясь все глубже и глубже, махал лопатой и рассыпал землю.

Земля пахла пряно и дышала теплом.

Виктор вспотел. Комбинезон включил теплообменник, но стало едва ли прохладней. Издыхала умная одежда. Левый аккум вытек еще десять лет назад, а правый периодически перегревался. И заменить нечем.

Такое форматор уже не потянет.

Царапнув черенком о стенку, Виктор копнул в последний раз, занес и опрокинул лопату, и с трудом, налегая грудью, вытолкнулся из ямы. Побалансировал на краю, уперся носком, коленом, ухватился за стебли. Вылез.

Свалиться обратно было бы стыдно.

— Что? Уже? — поднялась из травы Вера.

— Да, давайте, — Виктор подошел к мертвецу и взял его подмышки.

Вместе они сволокли труп к могиле, затем Виктор опустил его ногами вперед. Мертвец вдруг раскрыл глаза и вяло зашевелился на дне ямы. Сел, подтянул ноги. На пустом, обращенном вверх лице появилась улыбка.

Вера судорожно вздохнула.

— Возьмите, — подал ей лопату Виктор.

Несколько минут они забрасывали могилу свежей землей. Мертвец с улыбкой подгребал ее к себе, пока мог.

Затем дошло до груди, до шеи, до рта, до носа. До глаз. Скрылась ссадина на темени. Напоследок мертвец словно решил устроиться поудобнее — земля вспухла от движения, осыпалась, открылась часть головы, ухо с застрявшим в нем камешком.

Но это было и все.

В две лопаты они быстро превратили могилу в холмик, голый, безтравный, серо-коричневый. Оставляя отпечатки стального полотна, пришлепали неровности.

— Все? — спросила Вера.

Виктор кивнул.

Они присели на холмик, как на скамейку. Сквозь косые прутья решетки травяное море, разрезанное тропой, катилось вниз, к городу, а сам Кратов казался очень маленьким, почти детским, с пятнышком площади, кубиками домов, пупырышком вокзала. Железнодорожная ветка черной ниткой по рыжему убегала за скальный выступ.

Виктор подумал, что во всем человеческом, во всем созданном с желанием жить, любить, развиваться есть особая красота.