Он не замечал, как слезы просачиваются сквозь ресницы. Все умрут. Все. А он будет жить, потому что не знает, как это — умирать.

Не умеет умирать.

Распадется тело человеческое, пожрет его почва, распадутся и другие тела. Где взять новые? О тиан-тиэттин. Таенни. Таенни кэох.

Смотри вверх — небо так далеко…

Секунды и слезы бежали наперегонки.

Затем Виктор очнулся, вытер лицо и сполз с кучи. Чужое, чуждое, чужеродное еще звучало внутри. Червь в голове, червоточина в черепе.

Он ненавидел это присутствие, как раб ненавидит хозяина.

Потому что — раб.

Радуйся, хозяин изнасиловал тебя!

Пальцы, сжавшись в кулак, ударили в челюсть. Плохая мысль, нельзя думать так, нельзя. Разве враг ты самому себе?

Новый удар, сильнее, пришелся уже в скулу. Боль запульсировала под глазом. Ты понимаешь? Да, подумал Виктор, да, понимаю. Отпусти.

Пальцы разжались. Он упал на колено. С правой стороны, жмурься — не жмурься, вспыхивали и гасли пятна. Разноцветные.

— Дядя, вам плохо?

Виктор повернул голову.

Через дорогу, на низком крыльце (и откуда только взялся, не из заколоченной же двери?) любопытно застыл мальчишка лет семи, загорелый до красноты, полуголый, в обтрепанных штанах и сандалиях, из обрезанных носков которых выглядывали черные от грязи пальцы.

Уши оттопырены, глаза серые, серьезные.

— Ничего, — тронув скулу, сказал ему Виктор, — это пройдет.

— Голос надо слушаться, — назидательно, как маленькому, сказал мальчишка.

— Я знаю.

— Он тогда не мучает и желания исполняет.

Поднявшись, Виктор подошел к ребенку, присел на единственную ступеньку.

Мальчишка, подумав, осторожно примостился рядом, бок в бок, потрогал наддутое плечо комбинезона и, громко вздохнув, спросил:

— Космолетчицкий?

— Корабельный, — сказал Виктор и посмотрел на соседа искоса — на светлый вихор надо лбом, на нос в пятнышках веснушек. — Как тебя зовут?

— Василь, — ответил мальчишка.

— А я Виктор. Рыцев.

— Вы если не слушаетесь, он всегда дерется.

Виктор хмыкнул.

— Бывает и хуже.

Мальчишка поколупал штаны на коленке.

— У меня папа все время с ним воюет.

— И как?

Василь мотнул вихром.

— Иногда очень страшно. Он потом, когда сдастся, совсем тихий, и из него будто что-то глядит. А надо просто слушаться.

— Понимаешь, Василь…

Виктор задумался, пытаясь сформулировать.

Побаливали костяшки пальцев, и скула, наверное, вздулась. Быстро перемирие кончилось, поселиться не успел.

— Тут ведь как, Василь, — сказал он, прислушиваясь к себе, — чтобы свое желание исполнить, приходится и чужие желания исполнять.

— Так это же хорошо! — подпрыгнул на месте мальчишка.

— А если тебе не хочется?

— Почему?

— А если чужое желание, оно противное? Или опасное? Или ты спишь, а тебе говорят: вставай! Беги в поле и стой там!

Василь поднял на Виктора удивленные глаза.

— Зачем?

— Неизвестно. И не понятно. И вообще не ясно, есть ли от этого польза кому-нибудь. Да и с твоими желаниями тоже выходит ерунда…

Виктор развел руками.

— Все вы врете! — вдруг крикнул мальчишка ему в лицо. — Вы просто хотите, непонятно чего! И не слушаетесь!

В его словах было столько злого напора, столько жаркой, проверенной правды, что Виктор растерялся. А Василь маленьким кулачком стукнул его по ноге и бросился через дорогу в густую траву пустыря.

И исчез.

То ли залег, то ли за песочную кучу спрятался. Покачивались стебли, рыжел кирпич. Тихо, тишь да гладь.

Хочу непонятного.

Да нет, подумал Виктор, есть очень простые и понятные вещи. Я хочу, чтобы мной перестали управлять. Вот.

Но это неисполнимое желание.

И странно, пришла мысль, у детей почему-то нет проблем с персонификацией. Тому, что живет в нас, они сразу дают определение. Голос. Шепот. Шепотун.

А мы, взрослые, этого избегаем.

Мы используем местоимения — оно, он. Мужчины чаще — она, противопоставляя, видимо, женское начало своему мужскому. Или говорим как о третьем варианте. Но предпочитаем не называть. Словно боимся сглазить, накликать. Хотя куда уж больше…