– Пять талантов талантов!

– Меры, конечно, оригинальные. Но следует ли валить все таланты в одну кучу? – решил выяснить Том.

Купец не ответил, а если и ответил, то мы не услышали, ибо сей секунд мимо нас, погромыхивая на кочках, провезли пустое бахвальство и внимание всех окружающих тотчас отвлеклось на его созерцание. Хотя с талантами хотелось разобраться особо.

– Интересно, чем можно наполнить пустое бахвальство? – спросил Том. – И можно ли?

– Главное – надо ли, – заметил я. Но заметил не только это: бахвальство в некоторых местах покрывали клочки белой ваты, или тумана – склока.

– Видать, ишпольжованное вежут, – прошамкала бежжубая штарушка – большой шпечшиалишт по вопрошам бахвальштва.

– Куда, куда везут? – заинтересовался Том.

Но бабушка не ответила, произнеся на сегодня все положенные слова. Ответил молодой парень-грузчик, качавший права ручной правокачкой:

– На перезарядку везут. Заполнят – и по новой всё пойдёт.

– Что пойдёт? – не поняли мы.

– А то, что не поедет, то и пойдёт, – ушёл он от ответа и продолжил качать права из большой сиреневой цистерны прямо в подставленный ряд длинных бочек – или в длинный ряд бочек – пожарной кишкой. Потом принялся перекачивать их с места на место, но никому не давал попользоваться ни каплей.

– Вот разгрузим – тогда пожалуйста, – говорил грузчик, потирая руки о чёрную прорезиненную робу, забрызганную расплёсканными правами.

Нас права не заинтересовали, и мы ушли от них, по пути разглядывая лежащее на прилавках, но не прицениваясь.

Мы увидели, последовательно, издевательство – тонкий чёрный прут, на котором на чёрных же длинных черенках росли чёрные мелкие груши или крупные вишни; рвение – много-много клочков разорванной и жёваной бумаги.

Сегрегация имела вид огромного сита.

Лихо почему-то продавалось строго на фунты, несмотря на то, что повсеместно перешли на новые единицы измерения.

Ассонанс и диссонанс лежали рядом, как бы компенсируя друг друга, хотя оба напоминали детские гантельки для начальных занятий спортом.

Рядом продавали тёплые-претёплые и мягкие-премягкие баю-баюшки-баю.

– Это для сна?

– Скорее для дремоты. Или для засыпания.

Всё виденное имелось в широком ассортименте.

– Скажите, а поуже у вас есть? – спросила хорошо сохранившаяся дама со склерозом на шляпке, выбирая что-то из увиденного. – Такой ассортимент не поместится в моём будуаре. Или дортуаре. А, может, тротуаре?

– В чём именно? – возмутился продавец. – Я должен знать точный размер!

– Размер разный, – продолжала дама. – Размер зависит от разных мер.

– От разных мер или от разности мер?

– Безразлично.

– Если так, берите этот, – и продавец пододвинул разноцветный ассортимент – типа деревянного ксилофона или большой детской губной гармошки. Или копии системы органных труб Рижского Домского собора.

Противоречия представляли собой обоюдоострые стрелы – без оперения, с наконечниками с обеих сторон. Некоторые из них резинились, изгибались, но не теряли остроты острий. Некоторые запутывались в клубок, откуда наружу торчали лишь острые иглы.

– Вот как выглядит «клубок противоречий»! – понял Том.

– Именно, – подтвердил Гид. – Вы представляете, какими нужно обладать талантами, чтобы его распутать? Какое нужно терпение, точность, осторожность…

Сбоку лежал и остракизм – слипшийся воедино букет колючей проволоки, типа железного веника.

А по соседству продавались слащавые сентенции. Они липли от покрывавшей их патоки. Продавец перекладывал их, время от времени облизывая пальцы.

– Бросьте вы свои сентенции! – услышали мы из-за спины.

– Эти бросишь – другие искать придётся. А где? – и он продолжил жевать свою жвачку. Там и вкуса уже никакого, наверное, не осталось.

На соседнем прилавке лежали разные поруки: круговая, квадратная, треугольная, трапециевидная и кубическая – составленные из вцепившихся друг в друга рук по локоть. Конечно, не настоящих, не живых – скорее всего, пластиковых, хотя смотрелись они очень зловеще и кроваво…

Мы стали свидетелями того, как человек, заплатив всего пять ятиков, получил нагоняй, и пошёл, бережно прижимая его к груди, чтобы не разбить.

– Куда ты его? – спросил Том.

– На полку поставлю, под стекло.

Рядом лысоватый пожилой мужичок, шевеля губами, читал нотацию, приклеенную на стене, сдвинув очки на нос и то и дело поднимая указательный палец кверху, как бы отмечая что-то на небесах. Прочитав, аккуратно отодрал нотацию от стены, свернул и спрятал в карман.

– … не за страх, а за совесть, – пробормотал он, повторяя последние слова, – смотря как взглянуть: какой страх и какая совесть…