– Смотришь в дырочку, а видишь дурочку, – сострил кто-то быстро, но неудачно.

– Всё может быть, – согласился второй кто-то.

Они спешили мимо нас, а мы – мимо них.

Видя, что мы уходим оттуда, где собралась большая толпа, встречный прохожий, желающий стать покупателем, решил, что там продаётся нечкто (нечто или некто) очень полезное и нужное, а мы уже купили, и потому пристал к нам с расспросами, похожими на присоски спрута:

– Что там?

– Да так, пустяк, – ответил я, нимало не заботясь об ответной реакции, по старой привычке. Но вопрошавший среагировал неожиданно бурно:

– Пустяк?!!

– Да, а что?

– Да вы что! Пустяк – это всё! Это большая редкость!

– Ну и что?

– Это необходимейшая вещь!

– Для чего?

– Не знаю… – произнёс он внезапно упавшим голосом – тот глухо ударился о мостовую, – но на всякий случай поспешил туда, откуда мы пришли.

– Слушай, Гид, мне как-то неловко, – начал я говорить, – выходит, я его обманул?

– Разберётся, – махнул рукой Гид, – а потом, у сектантов наверняка найдётся для него какой-нибудь пустяк. Правда, во что он потом превратится? Знавал я одного: связался с сектантами, те дали ему обещание взаймы, а он не вернул. «Обещание, говорит, игрушка, а дураку – радость». Так они у него потом всю радость забрали. И остался он дурак дураком.

– Дали обещание, а забрали радость? – возмутился Том. – Нечестно!

– Восприятие зависит от воспринимающего, – пояснил Гид. – Я же говорил. Одному – игрушка, другому – радость, а третьему что? А четвёртому, пятому?

– Надо подумать…

Но думание пришлось отложить: в лавке напротив жизнерадостный продавец (интересно, а есть жизнепечальные люди?), бойко торговал, отвешивая оплеухи, ловко орудуя чашечными аптекарскими весами – типа весов Фемиды. Он отвешивал их одну за другой, весело балагуря. Люди улыбались, заворасивали – быстро, по-китайски – оплеухи в бумажки и носовые платки, платили деньги, и отходили, довольные.

– Купим? – предложил Том.

– Для чего?

– Просто так.

– Может, лучше что-нибудь другое? Например, это, – я указал на жаровню по соседству, где продавали опеку – большие жареные блины из дрожжевого теста. – Интересно, из чего они сделаны? Из опекаемых или опекунов?

– Из опекунчиков, – сострил Том, – или опекунят.

– Из окунят? – перепредположил я.

– Вы ошибаетесь… – продавца глубоко шокировало наше дилетантство. – Они совсем не то, что вы сказали!

– А что?

Но услышать ответ мне не удалось: передо мной уронили престиж, более всего похожий на канализационный люк, и столь же тяжёлый, и тот, больно ударив меня по ноге – к счастью, вскользь, – зазвенев, откатился.

– Ну, и кто же его поднимет? – спросил я, потирая ногу.

– А кому нужен, тот пусть и поднимает, – уходя, ответил уронивший и ухмыльнулся – до пены, а потом отбросил обмылок.

Я долго раздумывал: не вернуться и не взять ли престиж? Вернуться или свернуться? С чего? И, раздумывая, прошёл мимо торгующихся из-за лежащего на прилавке, и услышал часть их разговора:

– Это же просто абсурд! Разве вы не видите?!

– Нет, не просто. Видите разводы вдоль и поперёк? Это абсурд симфонический. Вам какой нужен?

– Мне хотелось бы шизофренический.

Я хмыкнул, продолжая размышлять о престиже и престижности, и нарвался на следующий обрывок разговора:

– Такова твоя благодарность? Какова же будет злодарность?

– Точно такая же. Я не делаю меж ними различий.

– Вперемешку?!

– Вперёд, к мешку, – буркнул я, и решил престиж не брать: не модно. Тем более что увиденный мною прилично одетый господин, подойдя к прилавку, сложил с себя полномочия и аккуратной стопочкой поместил их перед продавцом.

– Вот, – сказал он, – делайте с ними, что хотите. А я ничего не хочу, мне ничего не надо.

– Может быть, вы хотите что-то взамен?

– Можно, я сам возьму, что хочу?

– Пожалуйста.

Покупатель молча набил оскомину, забросил за спину и пошёл, чуть покачиваясь.

– А я думал, оскомина – осколок мины, – проговорил Том, который, как оказалось, всё время шёл рядом со мной и видел то же самое. Может, и думал о том же?

– Как видишь, нет, – возразил я, удивлённый неожиданным присутствием Тома.

– Вижу, – вздохнул он.

Лёгкое шелестящее шевеление вокруг заставило меня поднять голову и поискать его источник, и нас с Томом случайно обмахнуло белокрылием бабочек-капустниц: чьи-то налетевшие хлопоты прикоснулись своими крылышками.

Мы закрутили головой и заотмахивались от них.

И едва не пропустили преинтереснейшее зрелище: здоровенный детина, похожий на древнегреческого купца, и в соответствующей одежде… а приняли бы мы его за древнегреческого купца, не будь он так одет? Вот то-то и оно! Так вот, он произнёс: