Теэтет.Так это и было.

Чужеземец.И пока мы так недоумевали, разлился еще больший мрак, как только возникло рассуждение, ставящее все под сомнение, —

d

будто нет ни образов, ни отображений, ни призраков и потому никак, никогда и нигде не возникает ничего ложного.

Теэтет.Ты говоришь верно.

Чужеземец.Теперь, когда обнаружилось, что существует ложная речь и ложное мнение, освободилось место для подражаний существующему, а уж из этого возникает искусство обмана.

Теэтет.Пожалуй.

Чужеземец.И действительно, что софист принадлежит к одному из этих двух [искусств], мы уже признали раньше.

Теэтет.Да.

e

Чужеземец.Попробуем-ка, снова разделяя надвое находящийся перед нами род, каждый раз держаться в пути правой части, имея в виду то, что относится к софисту, пока мы, пройдя мимо всего общего [между ним и другими видами] и оставив ему его собственную природу, не выставим ее напоказ прежде всего нам самим, а потом и тем, кто от природы близок такому методу исследования.

265

Теэтет.Правильно.

Чужеземец.Не с того ли мы начали, что различили искусства творческое и приобретающее?

Теэтет.Да.

Чужеземец.И не явился ли нам софист в области охоты, состязания, торговли и некоторых других видов приобретающего искусства?

Теэтет.Конечно, так.

Чужеземец.Теперь же, когда его захватило подражательное искусство, ясно, что сперва надо расчленить творческое искусство надвое. Ведь подражание есть какое-то творчество; мы, однако, говорим об отображениях, а не о самих вещах. Не так ли?

b

Теэтет.Несомненно, так.

Чужеземец.Пусть, следовательно, будут прежде всего две части творческого искусства.

Теэтет.Какие?

Чужеземец.Одна – божественная, другая – человеческая.

Теэтет.Я пока не понял.

Чужеземец.Творческое искусство, говорили мы, – если вспомнить сказанное вначале – есть всякая способность, которая является причиной возникновения того, чего раньше не было.

Теэтет.Да, мы это помним.

c

Чужеземец.Станем ли мы утверждать относительно всех живых существ и растений, которые произрастают на земле из семян и корней, а также относительно неодушевленных тел, пребывающих в земле в текучем и нетекучем виде, – станем ли мы утверждать, говорю я, что все это, ранее не существовавшее, возникает затем благодаря созидательной деятельности кого-либо иного – не бога [44]? Или же будем говорить, руководствуясь убеждением и словами большинства…

Теэтет.Какими?

Чужеземец.Что все это природа порождает в силу какой-то самопроизвольной причины [45], производящей без участия разума. Или, может быть, мы признаем, что причина эта одарена разумом и божественным знанием, исходящим от бога?

d

Теэтет.Я, быть может, по молодости часто меняю одно мнение на другое. Однако теперь, глядя на тебя и понимая, что ты считаешь, что все это произошло от бога, я и сам так думаю.

Чужеземец.Прекрасно, Теэтет! И если бы мы полагали, что в будущем ты окажешься в числе мыслящих иначе, то постарались бы теперь с помощью непреложно убедительной речи заставить тебя с нами согласиться. Но так как я знаю твою природу, знаю, что и без наших слов она сама собою обратится к тому, к чему, как ты утверждаешь, ее ныне влечет, то я оставляю это:

e

ведь мы напрасно потеряли бы время. Лучше я выставлю положение, что то, что приписывают природе, творится божественным искусством, то же, что создается людьми, – человеческим и, согласно этому положению, существует два рода творчества: один – человеческий, другой – божественный.

Теэтет.Верно.

Чужеземец.Расчлени-ка, однако, каждый из них двух снова надвое.

Теэтет.Как?

266

Чужеземец.Подобно тому как ты все творческое искусство делил в ширину, раздели его теперь, напротив, в длину [46].

Теэтет.Пусть будет разделено.

Чужеземец.Таким образом, в целом возникают четыре части: две, относящиеся к нам, – человеческие, и две к богам – божественные.